— Замолчи, мама! Немедленно!
Голос Арсения — не крик, а низкий, грубый рык, полный такой ярости, что по моей спине пробегает озноб.
Он с силой бьет кулаком по столу.
Аришка и Павлик замирают. Они переглядываются, настороженные.
Они молчат, затаив дыхание, два маленьких островка в эпицентре чужого взрослого урагана.
— Ты должен вернуться домой! — вскрикивает Елена Ивановна, и в ее голосе слышны уже не только злость, но и отчаяние. — Неужели ты не понимаешь? Здесь ты чужой! Я по тебе скучаю!
— Я сам решу, где мой дом! — рявкает Арсений в ответ.
И я понимаю, что это не просто ответная агрессия на материнские истерику. Это — срыв.
Из Арсения сейчас вырвалось то напряжение, которое копилось все эти месяцы под серым, унылым, давящим небом Лондона.
Усталость от чужой страны, от необходимости начинать все с нуля, от постоянного чувства, что ты не на своем месте.
— Зачем ты обвиняешь Настю? — он переходит на повышенные тона, его взгляд. — Это было не ее решение уехать сюда! Это было мое решение! Мое!
— Ну, может быть, твое решение было уехать! — ее голос срывается на визг. — Но сейчас! Сейчас это явно она подговаривает тебя остаться! Чтобы вашему семейному счастью никто не мешал! Ни я… — ее взгляд, полный последней надежды, обращается ко мне, — ни твоя бывшая жена!
— Настя не видит никакой угрозы ни в тебе, ни в Поле!
Елена Ивановна хочет втянуть меня в этот скандал.
Она ждет, что я подхвачу ее крики, что встану на ее сторону и обрушу на Арсения и Настю всю свою накопленную боль. Но они бессмысленны.
Они только укрепят Арсения в его упрямстве, заставят его утвердиться в своем решении остаться тут.
— Зачем вы меня обижаете? — Настя убирает руки с заплаканного, но все равно прекрасного лица и смотрит на Елену Ивановну взглядом, полным разочарования и боли.
— О, я знаю, что ты задумала! — Елена Ивановна смеется, коротко и ядовито. Слова цедит сквозь сжатые зубы. — Ты решила прибрать к рукам не только Арсения, но и моих внуков!
— Их никто тут силой не держит! — пытается возразить Настя, ее голос прерывается новым всхлипом. — И никто силой их сюда не увозил! Им здесь было с нами хорошо и спокойно! И… и за это время никто не поднимал голоса, не было ни единой ссоры! Пока… пока вы не приехали!
Она хватает со стола тканевую салфетку, прижимает ее к дрожащим губам, громко всхлипывает и, поднявшись, почти бегом выбегает из столовой. Ее легкие шаги быстро затихают в глубине холодного дома.
— Ну надо же! — Елена Ивановна напряженно смеется, сплеснув руками. — Какие мы нежные!
Она зло садится на стул, с громким скрипом придвигая его к столу. Яростно хватает вилку, отламывает огромный кусок от своего оладушка и с ненавидящим выражением лица отправляет его в рот.
— Мама, да что на тебя нашло? — возмущенно восклицает Арсений, все еще стоя и тяжело дыша.
Долгий, медленный выдох, будто пытаюсь выпустить из себя всю горечь, всю тоску, всю ревность, что клокочет внутри. Я медленно разворачиваюсь к нему. Мой голос, когда я начинаю говорить, тихий, ровный.
— Ты сейчас должен не с мамой выяснять отношения, — говорю я, глядя ему прямо в глаза. — А пойти за Настей.
Арсений смотрит на меня с недоумением и растерянностью. Он, кажется, даже не заметил, как его любимая в истерике убежала.
Я снисходительно, почти по-матерински, вздыхаю.
— Иди. И успокой Настю.
— Ты что творишь? — ахает моя бывшая свекровь и со стуком откладывает вилку. — Ты сейчас… ты сейчас прямо вредишь сама себе!
Я перевожу на нее свой спокойный, усталый взгляд. — Дайте-ка я вам кое-что объясню, Елена Ивановна, — говорю я тихо, но так, чтобы слышали все. — Я не заинтересована в том, чтобы возвращать Арсения.
Она замирает с открытым ртом. Арсений смотрит на меня с непониманием.
— Он взрослый мужчина. И он сам может решить, где ему жить. И если он хочет быть с Настей, завести с ней детей… — я делаю крошечную паузу, — то сейчас ему стоит подняться и пойти за своей женщиной. Успокоить ее.
Я перевожу взгляд на Арсения.
— Иди.
Затем я смотрю на своих детей. Аришка смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Павлик, мрачный и нахмуренный, наливает себе новый стакан воды. Его пальцы слегка дрожат.
— И мои дети, — продолжаю я, и мой голос становится еще тише, почти шепотом, — они тоже уже довольно взрослые. И если они захотят остаться здесь… то мне тоже придется это принять.
А мой сын Павлик ставит стакан на стол с тихим, но четким стуком.
— Лично я, — говорит он глухо, глядя в свою тарелку, — хочу уже домой.
— Домой? — обескураженно переспрашивает Арсений.
Павлик твердо, почти сердито, кивает, но на отца не смотрит.
— Да, — он отодвигает свою тарелку с почти нетронутыми оладьями. — С мамой. Домой.
Елена Ивановна тайком улыбается.
25
— Что же, — тихо, почти беззвучно, говорит Арсений, — Теперь я побуду в твоей шкуре.
Мы сидим в малой гостиной перед горящим камином. Он не греет, этот огонь, лишь рисует зловещие, пляшущие тени на стенах и на лице Арсения.
Всполохи пламени ясно выхватывают высокие скулы, упрямый подбородок, плотно сжатые губы.
Он не смотрит на меня, его взгляд прикован к огню, будто ищет в нем ответа.
Я кутаюсь поглубже в тёплый, клетчатый плед, но дрожь идет изнутри, от самого сердца.
Вчерашний завтрак закончился слезами Аришки и новыми криками моей бывшей свекрови. Затем моя доченька пришла ко мне в комнату. Горько поплакала у меня на плече, всхлипывая о том, как ей жалко папу, как она будет скучать, но… тоже решила вернуться домой.
И по всей логике, я должна сейчас ликовать. Дети едут со мной. Возвращаются в наш дом, в Россию. Я выиграла эту тихую, изматывающую войну без единого выстрела.
Но в груди у меня нет ликования. Нет победы. Там, за ребрами, растеклась темная, бесконечная печаль. Она заполняет меня всю. Каждую клеточку.
Вместе с моими детьми из Лондона, от Арсения, улетит и последняя моя частичка.
Та, что тайно надеялась, цеплялась, верила в чудо. Наверное, именно это и будет той самой окончательной точкой в наших отношениях.
Не развод, не его новая женщина. Мои дети сознательно оставляют его с Настей. Будто приняли свое поражение в борьбе за отца и согласились с тем, что папе стоит строить свою новую, отдельную жизнь. Без прошлого. Без