— Павлик, если ты опять сломал шкаф, то теперь точно будешь сам его чинить, — усталый голос Полины лети по коридору, — или будешь жить со сломанным. Или вообще без шкафа.
Её шаги приближаются к двери.
— Да пошла ты! — рявкает Павлик.
— А ну, не смей так с матерью разговаривать, — вот тут уже я повышаю голос, — рот прикрыл!
Павлик замолкает, медленно переводит на меня взгляд. Я жду, что и меня сейчас пошлют далеко и надолго, но в его глазах уже нет ярости.
Только бесконечная, детская вопросительность. И надежда. Слабая, умирающая искорка надежды, что папа всё исправит. Что папа — волшебник.
Мой выпад на его агрессию он расценил как проявление защиты в сторону Полины. Раз я его так яростно одергиваю, то для нашей семьи есть шанс.
Дверь в комнату тихо открывается. На пороге стоит Полина. Она окидывает взглядом разгром, её глаза останавливаются на упавшей дверце шкафа, потом на моём напряжённом лице, а затем на заплаканном лице сына.
— Знаешь, Паша, чужой труд надо уважать, — она прищуривается. — Руслан на совесть починил твой шкаф. Ты бы хоть что-то другое сломал.
— Мне не нравится Руслан, — рычит мой сын.
И мне тоже. Очень не нравится. так не нравится, что я готов его вышвырнуть на улицу и отпинать ногами, но…
Но я ведь сам желал Полине достойного мужчину.
— Я буду без шкафа жить, а ты без Руслана! — глупо и наивно заявляет Паша.
Эмоции мешают ему сейчас правильно выстраивать логическую цепочку своих угроз. И мне они тоже сейчас мешают.
Я хочу попросить Полину не беспокоиться о Паше и что нам нужно еще некоторое время, чтобы успокоиться, но вместо этого я говорю:
— Я сегодня ночую здесь.
— Ты обалдел, Арсений?! — охает в чистом изумлении и открытом возмущении Полина.
И в этот момент своего женского гнева Полина бесконечно прекрасна.
41
— Ты здесь не останешься, Арс.
Слова вырываются у меня хриплым, надорванным шепотом. Я торопливо спускаюсь на несколько ступеней, придерживаясь за перила. Я
Я останавливаюсь, оглядываюсь на Арсения. Он замер наверху лестницы, высокая, темная тень на фоне приглушенного света второго этажа.
Его лицо — маска из мрака и непримиримости.
— Ты уедешь. Сейчас же, — добавляю я, и голос звучит громче, одновременно требуя, умоляя, приказывая.
Он медленно спускается на одну ступеньку, потом на другую. Каждый его шаг — тяжелый и мерный, отдается глухим стуком в моей груди.
Воздух густеет, им тяжело дышать.
— В тебе нет ни капли гостеприимства, — произносит Арсений, и его низкий бас вибрирует в пространстве между нами.
Он спускается еще на одну ступеньку. Я вижу каждую черточку его лица: тень щетины на щеках, заострившиеся скулы, плотно сжатые губы и глаза — темные, горящие, полные такой немой ярости, что мне хочется отшатнуться.
— В Лондоне ты осталась в моём доме, — напоминает он.
Не могу сдержать в себе надрывного, хриплого, лающего смеха. Он вырывается из горла слишком громко. Слишком зло.
— Ты же настоял на том, чтобы я осталась в твоём новом доме под одной крышей с Настей, чтобы похвастаться, как у тебя всё распрекрасно в жизни!
— А тебе что, нечем похвастаться? — Арсений криво усмехается, спускается ещё на одну ступеньку.
Теперь мы стоим вплотную. Он на ступеньку выше. Я чувствую исходящее от него тепло, чувствую напряжение.
Из гостиной выходит Руслан. Он замирает внизу, в тени, прячет руки в карманы джинс. Его лицо выражает натянутую озабоченность.
— Я всё же вмешаюсь и прерву вашу напряжённую беседу, — говорит он тихо, но твёрдо.
Я игнорирую его. Арсений тоже не смотрит на него. Для нас обоих в эту секунду не существует никого.
— Почему же мне нечем хвастаться? — выдыхаю я, и голос мой дрожит от сдерживаемых слез и ярости. — У меня наконец-то жизнь налаживается! Я наконец-таки смеюсь, улыбаюсь. Я дышу спокойно! Но ты как почувствовал! — Горькая улыбка растягивает мои губы. — Ты опять появился в моей жизни! Ты опять всё хочешь испортить?
— А что я могу испортить? — голос Арсения взрывается, переходя на громовый, яростный бас. Он наклоняется ко мне так близко, что я чувствую его дыхание на своем лице. — Разве можно взять и испортить любовь женщины к другому мужчине?
Его улыбка теперь — чистый оскал. Он прищуривается, и в его взгляде читается вызов и какое-то животное, примитивное торжество.
— Нет, я ничего не испортил.
— Ты мотаешь нервы нашим детям! Ты мотаешь нервы мне! — вскрикиваю я в бессилии. — И ты ещё смеешь говорить о том, что якобы останешься здесь! Да кто тебе позволит?
Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Грудь распирает от возмущения, от старой, как мир, обиды.
— Это дом мой! Это дом наших детей, но не твой! Ты оставил его, ты бросил! А теперь ты решил, что можешь вот так просто взять и остаться здесь на ночь?
Из гостиной, привлеченная громкими голосами, выходит Елена Ивановна. За ней, словно маленькая тень, семенит Аришка, сжимая в руке недоеденное красное яблоко. Они останавливаются рядом с Русланом, образуя немую, внимательную аудиторию нашего скандала.
Руслан выпрямляется, пытаясь изобразить уверенность и властность.
— Арсений, я думаю, тебе действительно… пора, — говорит он. — Достаточно. Я тебя как мужчина прошу.
Елена Ивановна недовольно зыркает на него, но молчит. Её глаза, острые и цепкие, бегают с меня на Арсения и обратно.
— Ого, — шепчет Аришка. Её большие глаза широко раскрыты. Она с хрустом откусывает от яблока внушительный кусок, медленно пережёвывает и добавляет с набитым ртом: — Мама с папой ругаются. Я уже забыла, что они так могут.
Арсений, кажется, не слышит ничего и никого. Его взгляд прикован ко мне, и в нём — ярость, ненависть, ревность — живые, огненные, разрушительные.
— Ты вообще о детях подумала, когда хахаля себе завела? — рявкает он мне в лицо.
От его агрессивного, полного ненависти вопроса я теряюсь на несколько секунд. Стою с раскрытым ртом и широко распахнутыми глазами. Он давно не был таким… живым.
Таким эмоциональным, даже если эти эмоции — черные и губительные.
Я возвращаюсь в реальность и из меня вырывается тот крик, который должен был выйти из меня в тот момент, когда я узнала о Насте:
— А ты думал о наших детях, когда ушел к другой?! Ты думал?!
— Да! — он не унимается, его дыхание горячее и прерывистое. — Я думал! И знаешь, что я надумал?
Он кричит так, что у меня в ушах звенит.
— Я думал, что детям лучше не видеть того, как муж,