И резко замолкает. Его взгляд встречается с моим. И вдруг, неожиданно, в его глазах — этих глазах обманщика — я вижу вспыхнувший огонёк… надежды? Наивный идиот.
Он что, правда решил, что у нас может быть что-то общее? Я прищуриваюсь.
Руслан явно заигрался и потерял контроль. А значит, этот контроль пора вернуть себе.
Я с мягкой, но неумолимой улыбкой обращаюсь к Иришке.
— Ты же знаешь, милая, что детки рождаются только по очень, очень большой любви, — говорю я тихо.
Арина кивает, её глаза серьёзны.
— А мы с Русланом только в начале пути, — продолжаю я, и каждое слово — это гвоздь в гроб его наивных фантазий. — И мы пока не знаем, куда этот путь нас заведёт.
— Я думаю, что этот путь заведёт к любви, — Руслан, опомнившись, вновь обретает самоконтроль. Он ласково улыбается мне, и в его улыбке теперь — вызов. — По крайней мере, я на это очень и очень надеюсь.
— Достаточно! — Елена Ивановна не выдерживает. Она с силой бьёт прямой ладонью по столу.
Посуда звенит, вздрагивая на скатерти. Она медленно выдыхает, сжимает кулак на столешнице и закрывает глаза. Потом снова открывает их. И смотрит прямо на меня. От прежнего дружелюбия и доброты не осталось и следа.
— Может быть, тебе стоит пойти к сыну? — её голос стальной, полный неоспоримого приказа. — Я думаю, ты сейчас очень нужна своему сыну.
Я упрямо качаю головой, не разрывая с ней зрительного контакта. Моя улыбка становится острой, почти зловещей.
— Я думаю, что сейчас ему нужен отец, — говорю я чётко, отчеканивая каждое слово. — Пусть отец сейчас поговорит с ним. И наконец-таки объяснит, что у папы начинается новый этап в жизни под названием «отцовство».
— Ты же прекрасно понимаешь… — Елена Ивановна неожиданно резко поддается ко мне через стол, и её голос срывается на повышенные тоны, в нём слышится отчаяние и злоба, — он её не любит!
— А зачем папе врать, что он любит Настю? — удивлённо вопрошает Аришка, отправляя в рот кусочек картошки. Она смотрит на бабушку с искренним непониманием. — Он совсем, что ли, дурак?
И от этого вопроса внутри рождается такая бесконечная, всепоглощающая тоска, что хочется выть.
Да, дурак.
Но я остаюсь сидеть с прямой спиной, с горькой улыбкой на лице, разгрызая косточку своего крылышка, вздыхая:
— Ох, Елена Ивановна, не говорите глупостей. Он любит Настю. Он же ради нее со мной развелся.
40
Комната Павлика — это хаос. Учебники, тетради, футболки и одинокий кроссовок разбросаны по полу.
Я стою у окна, скрестив руки на груди, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Передо мной — буря. Мой сын мечется по комнате, как раненый зверей, срывая с полок всё, что попадается под руку. Его дыхание — хриплые, прерывистые всхлипы.
— Я думал! Я думал, что ты всё равно вернёшься к маме! Однажды! — его голос, срывающийся на крик, от которого вибрирует воздух.
Он снова подбегает к несчастному шкафу, дверца которого висит на одной петле, и с размаху бьёт по ней кулаком. Дерево с глухим стуком поддаётся, но держится. Он бьёт снова. И снова.
Я стою и терпеливо жду, делая медленные, размеренные вдохи. Если честно, я и сам хочу бегать и крушить все вокруг.
Снаружи я — холодный и спокойный отец, но внутри меня бушует тёмная, густая злость.
Не на него. На себя. Только на себя. За то что, сам себя загнал а тупик, из которого нет выхода.
Я был так уверен. Всего несколько месяцев назад я был твёрдо уверен в своём выборе.
Я думал, что поступаю правильно, когда разводился с Полиной.
Я был уверен, что избавляю нас обоих от нелюбви, которая рано или поздно переросла бы в тихую, удушливую ненависть.
Я был так глуп.
— Я думал! — Павлик снова разворачивается ко мне. Его лицо залито багровыми пятнами, шея напряжена. В глазах — море горячих, несправедливых слёз. Его голос становится выше, пронзительнее. — Я думал, что мама тебя ждёт! Что она тебя любит и ждёт!
Он пинает свой рюкзак. Тот летит в стену, не долетает и с глухим ударом приземляется на ковёр.
— А она замуж собралась! — он вскидывает руку, указывая в сторону столовой, где остались Полина и этот… Руслан. Потом другую руку — на меня. — А ты опять станешь папочкой?
Аришка смирилась. Моя умная дочка приняла этот мир таким, каков он есть, и теперь учится быть в нем счастливой девочкой. Без полной семьи.
А мой сын… мой сын, поняв, что прошлое не вернуть, вспыхнул. Яростно, отчаянно, по-мужски. Когда у мужчин наступает прозрение, они не плачут. Они крушат всё вокруг.
Я делаю медленный вдох. Мне не нужно прозрение, ведь я поступил правильно.
Я ведь помню. Помню свои же слова: «Я её разлюбил». Помню это тягостное, давящее ощущение рядом с Полей, когда она ложилась ко мне в нашу кровать, ища близости.
Я терпел. Терпел её разговоры, в которые уже не вслушивался. Терпел её обиды, её тихие вздохи. Терпел, терпел, терпел, пока моя терпелка не лопнула. И психолог… да, этот чёртов психолог лишь подвёл черту, убедив меня, что нам не стоит быть вместе. Ведь любви больше нет. Разве нет?
— Ты должен был вернуться к маме! — рёв Павлика вырывает меня из водоворота воспоминаний.
Он стоит, широко расставив ноги. он тяжело дышит.
— Но теперь поздно! — он вскидывает руки, и этот жест полон такого отчаяния, что у меня сжимается горло. — Она влюбилась! И теперь у меня будет отчим!
Его крик срывается в натужный, истеричный смех. Он снова пинает дверцу шкафа, и на этот раз она не выдерживает — с оглушительным грохотом падает на пол.
Павлик набрасывается на ящики, начинает вышвыривать из них вещи, слепые в своей ярости.
— А я возьму и свалю из дома! — вдруг заявляет он, сжимая в руках синий джемпер. Его глаза горят мрачным, решительным огнём. — Просто куда-нибудь свалю! К тебе я больше не поеду! А здесь жить не стану!
Он переводит на меня взгляд, полный ненависти и боли.
— Вы оба… — его голос снова срывается на крик, хриплый, раздирающий душу, — предатели!
Это слово бьёт меня прямо в сердце, и вся моя выстроенная защита, всё моё ложное спокойствие рушится. Опадает осколками.
— Мы просто живем дальше… — с прерывистым выдохом говорю я.
И вдруг, сквозь пелену собственного гнева и растерянности, до меня доносятся тихие знакомые шаги.
Я замираю. Павлик