Я струсила. И, возможно, поэтому у нашего семейного психолога и у Насти всё и получилось с их мерзким планом.
Я не хотела сама лично решать семейные проблемы и назревший кризис. Лично с Арсением.
Я всё надеялась, что кто-то нам поможет, что кто-то всё исправит, но истина в том, что исправить всё должны были мы сами.
И я этого испугалась. Испугалась, что сами мы ничего не сможем.
— Как у папы дела? Это же был папа? — спрашивает Аришка.
— Похоже, не очень хорошо, — отвечает Павлик.
Я оборачиваюсь и встречаю взгляд Павлика. Он смотрит на меня не отрываясь. Его тёмные, точь-в-точь отцовские глаза, будто видят меня насквозь.
Видят всю мою трусость, всё моё горе, всю мою беспомощность.
Он ничего не говорит. Просто смотрит. И в его молчании — больше понимания и боли, чем во всех криках Насти и во всех уставших словах Арсения.
А за окном, предательски беззаботное, продолжается весна.
— Мам, давай я налью тебе чай? — спрашивает Павлик.
50
Я втыкаю совок в землю. Ладони в садовых перчатках вспотели. Солнце припекает спину через тонкую хлопковую футболку, а внутри меня — холодно и пусто.
— Вот знаешь, англичане мне сразу не понравились, — заявляет моя бывшая свекровь.
Я молчу, с силой тяну корни сорной травы, опутавшей корни молодой чайной розы. Не поднимаю взгляда на Елену Ивановну. Ее тень, длинная и худая, падает на цветник, заслоняя солнце.
— Ведь понимаешь, что творят? — она продолжает разоряться. — Раз Арсений русский и гражданин России, то он ничего не может доказать в суде!
Она тяжело вздыхает и качает головой, продолжая внимательно следить за мной. Я чувствую ее взгляд на своей щеке, цепкий и внимательный.
— Ну, знаешь, Арсений не отступает, — её тон становится одобрительным, почти гордым. — Сейчас его адвокаты выяснили, что в этой клинике было уже несколько похожих историй с подменой эмбрионов, представляешь? И даже… — она понижает голос до театрального шёпота, — с незаконной продажей эмбрионов. Ты представляешь, Полина?
Она неожиданно резво, для своих лет, присаживается на корточки рядом со мной. Я слышу, как тихо похрустывают её колени, но она не обращает на это внимание.
Она заглядывает в моё лицо.
— Ты представляешь, да?
Я медленно поворачиваю к ней лицо. Солнце бьет мне в глаза, и я щурюсь, пытаясь растянуть губы в подобии улыбки.
— Да, — говорю я, и мой голос звучит хрипло от долгого молчания. — История жуткая.
Я тянусь к небольшому синему совку и набираю из открытого пакета немного сероватого, пахнущего пылью фосфорного удобрения.
— Подлость людей не знает границ, — тихо, с неподдельным осуждением, отвечает мне бывшая свекровь.
Я вновь на неё смотрю и хмыкаю.
— Уж вам-то ли это не знать, Елена Ивановна.
Она прищуривается на меня. Переходит на шёпот.
— О-о, ты до сих пор злишься на меня из-за Русланчика?
— Ну что вы, — хмыкаю я с откровенной издёвкой. — Разве я могу злиться на вас?
— Вот и не надо на меня злиться. Я действовала во благо, а не во вред.
— Уходите, — медленно, отчеканивая каждый слог, проговариваю я и крепче сжимаю совок с удобрениями. — Иначе вместо роз я удобрю ваше лицо. Я читала, что фосфор очень полезен для молодости кожи.
Елена Ивановна прищуривается сильнее, от чего её морщины в уголках глаз становятся глубже и отчетливее.
Я на секунду пугаюсь её взгляда, в котором вспыхивает настоящая, женская ярость и обида за мои слова о «молодости кожи», но она неожиданно расплывается в хитренькой улыбке и резко поддается в мою сторону.
— Ты меня уже прогоняешь и даже чаем не напоишь? — шипит она.
— Да, я вас прогоняю. И чая от меня не ждите.
— О-о, — тянет она, округлив свои тонкие, подведенные карандашом губы. — А я ведь не все новости тебе рассказала.
В груди у меня вздрагивает холодное, тяжелое и очень нехорошее предчувствие.
Понимаю, что Елена Ивановна пришла ко мне в гости не для того, чтобы поделиться последними новостями о сыночке. Нет. Она пришла рассказать мне что-то другое. Но что именно? Какую отраву она принесла в мой тихий, хрупкий мир сегодня?
— Говорите, — тихо, но твердо командую я.
Елена Ивановна, прищурившись, скользит оценивающим взглядом по моему лицу, а затем, внимательно всматриваясь в мои глаза, говорит:
— Для начала я задам тебе один вопрос.
— Какой?
— А почему ты перестала ходить на сессии со своим психологом?
Воздух вырывается из моих легких одним резким, беззвучным выдохом. Я несдержанно, почти по-детски, отшвыриваю от себя совок с удобрениями. Он падает на землю, рассыпая серую пыль.
Я отворачиваюсь от Елены Ивановны и крепко сжимаю челюсти так крепко, что острая боль охватывает нижнюю часть лица. Я шумно выдыхаю, пытаясь загнать обратно ярость и панику.
Елена Ивановна встаёт, с изяществом, не свойственным ее возрасту, отряхивает подол своего строгого скромного платья из бежевой шерсти и цыкает:
— Значит, ты уже все знаешь. Да?
Я поднимаю взгляд на Елену Ивановну и поджимаю губы, чувствуя, как они дрожат. А она продолжает, и ее голос теперь звучит обиженно и в то же время торжествующе:
— Знаешь что, ваш семейный психолог постарался для Насти? Что она тесно дружит с ее мамочкой?
Таких подробностей, конечно, я не знала, но теперь все пазлы сходятся в ее мерзком плане.
Она приглаживает кончиками пальцев с безупречным маникюром свою идеальную прическу и скрещивает руки на груди, смотря на меня сверху вниз с видом судьи.
— Ты бы могла мне хотя бы сказать! Я бы не стала тратиться на детектива! — она с осуждением хмурится. — Ты знаешь, сколько сейчас стоит нанять хорошего детектива?
Она наклоняется ко мне снова, нарушая все границы моего личного пространства, и возмущённо шепчет:
— Очень, очень дорого! И мне ещё пришлось нескольких сменить, пока один из них все же не докопался до правды. Остальные были мошенниками, как ваш семейный психолог.
Я тоже поднимаюсь на ноги, снимаю с рук запачканные землей перчатки. Ткань отлипает от пальцев. Затем я отряхиваю колени. Земля осыпается с джинсов мелкими комочками.
Я распрямляюсь во весь рост, мы смотрим друг другу в глаза, и я с горькой насмешкой спрашиваю мою бывшую свекровь:
— И что? Что эта правда исправит?
— Правда ничего и никогда не исправляет, — Елена Ивановна делает ко мне шаг и встаёт вплотную. — Всё всегда исправляют только люди и только они, — говорит она тихо, но очень четко. Ее глаза не моргают. — Правда лишь помогает понять, хочется ли все исправить…