51
Я иду по парковой дорожке, и новые туфли безжалостно натирают кожу у косточек. Каждый шаг — это настойчивый укус боли.
Я уже жалею, что надела новые туфли сегодня, но хотелось выглядеть… не знаю, собранной.
Сильной.
Уверенной. Красивой.
Арсений вернулся в Россию пару дней назад.
Сегодня попросил о встрече. Я согласилась. В конце концов, мне есть что с ним обсудить. Например, предстоящие каникулы наших детей. Планы, билеты в лагерь на море, и множество других мелочей, из которых и складывается теперь наше общение.
Арсений идет рядом. Воздух майский, теплый, пьянящий запахом скошенной травы, цветущей сирени и далекого костра. Солнце играет в листве молодых кленов, рисуя на асфальте кружевные, пляшущие тени. Идиллия, в которой мне не хватает дыхания.
— Мой биоматериал, — тихо говорит Арсений, смотрит вперед угрюмо и, не мигая, — оказался испорченным по вине клиники. — Вздыхает. — Неправильное хранение.
Я киваю, хотя он этого не видит. Смотрю на его профиль: резко очерченную линию скулы, плотно сжатые губы, тень от длинных ресниц на щеке. Он похудел. И выглядит… разбитым.
Не физически, а изнутри.
— Клиника это выяснила на этапе оплодотворения яйцеклетки и решила не ставить меня в известность, — он продолжает ровным, лишенным интонаций голосом, будто зачитывает сухой протокол. — Потому что это понесло бы репутационные риски и денежные потери.
Арсений хмурится и ускоряет шаг. Я вижу, как напряглись мышцы его челюсти, как побелели костяшки на сжатых в кулаках руках. Он злится. Злится так, как умеют только те, кто годами копил раздражение и вдруг обнаружил, что оно вылилось не туда, куда нужно.
Что его использовали, обвели вокруг пальца, сыграли на его же собственной уверенности.
Я, почти не думая, касаюсь его руки — просто кончиками пальцев, едва касаясь рукава его серой рубашки из тонкого хлопка.
Он вздрагивает, как от удара током, и резко останавливается.
— Прости, — бормочу я, отдергивая руку. — Просто… не надо так быстро.
Арсений все же замедляется и усмехается. Усмешка кривая, безрадостная.
— Сотрудники клиники позвонили Насте, а она… предложила как-то этот вопрос решить без моего участия. Ведь на второй раз сдачи биоматериала я мог и не согласиться. Да и времени у нее не было, чтобы всё решать сейчас по правилам. Они не растерялись и взяли биоматериал из другой пробирки.
— Вот так просто? — удивляюсь я, и мой голос звучит глупо в этой солнечной, пахнущей жизнью тишине.
Арсений пожимает плечами, и этот жест полон такой усталой безнадежности, что у меня в горле встает ком.
— Все всегда довольно просто, Поля, когда человек не хочет брать ответственность за свои косяки. — Его усмешка становится острее и горше.
Мы снова идем, но теперь медленнее. Я чувствую, как натертая кожа на мизинце горит огнем.
— А с ребёнком теперь что? — тихо уточняю я, и в груди начинает сжиматься сердце от беспокойства за малыша, который сейчас, по сути, оказался никому не нужен.
Он ещё не пришёл в этот мир, а у него уже нет ни мамы, ни папы.
— Связались с биологическим отцом, — Арсений нервно проводит ладонью по волосам. — Теперь у Майкла Скотта будет не один малыш, а два.
Я делаю глубокий вдох, и тёплый майский воздух заполняет лёгкие сладковатой свежестью молодой листвы и травы, но в нем нет облегчения.
Я останавливаюсь, чтобы перевести дух, а после шагаю к скамье под раскидистым ясенем. На полпути оглядываюсь на Арсения и слабо улыбаюсь:
— Пойдём, присядем. А то я себе немного ноги натёрла. Решила на прогулку надеть новые туфли. — Пытаюсь засмеяться, и звук выходит фальшивым и надтреснутым. — Зря.
Лучи майского солнца пробиваются через листву и освещают высокую, широкоплечую фигуру Арсения, но образ его от этого не становится жизнерадостным или светлым.
Нет. Он всё ещё мрачен и… зловещ.
Арсений медленно кивает и следует за мной. Я сажусь на нагретую деревянную скамью, копаясь в сумке в поисках упаковки с пластырями. Пальцы скользят по коже кошелька, ключам, пачке салфеток.
— Значит, биологический отец не отказался от малыша, — я наконец выхватываю из нутра сумки помятую упаковку пластырей. — Значит… — я поднимаю взгляд на Арсения, который не торопится садиться рядом, — у малыша будет мама и папа.
Арсений кивает и глухо отвечает:
— Да. Будет мама и папа.
Затем он, неожиданно мягко, выхватывает упаковку с пластырями из моих рук и садится передо мной на корточки.
Я не понимаю, что происходит. Ровно до того момента, как он ловко и умело стягивает с моей левой ступни туфлю. Острая, освобождающая боль.
Он прихватывает мою щиколотку тёплой, широкой ладонью и внимательно осматривает натёртые мозоли: у косточки у большого пальца, над пяткой и на мизинце. Его прикосновение обжигает. Не болью. Чем-то другим. Чем-то таким давно забытым, от чего внутри всё обрывается тоской.
Я от неожиданности не могу пошевелиться. Не могу ни слова сказать. Только смотрю на его склоненную голову, на тёмные, аккуратно подстриженные волосы, на затылок, который я часто гладила.
Арсений тем временем достаёт из упаковки несколько полосок пластырей, прячет саму упаковку в нагрудный карман своей рубашки и начинает медленно отрывать от одного пластыря бумажку.
Затем он аккуратно, но ловко наклеивает пластырь на мозоль у большого пальца, аккуратно его приглаживает подушечкой большого пальца. Я вздрагиваю. Он поднимает взгляд. Глаза его темные, глубокие.
— Извини, — говорит он тихо.
Не за что извиняться, но я киваю.
Он раскрывает вторую полоску пластыря и клеит его на мизинец.
Я закусываю кончик языка до боли и не дышу. В груди что-то огромное и тяжелое колотится, пытаясь вырваться наружу.
Это не сердце. Это вся накопленная тоска, все несказанные слова, вся ревность и обида, которые я так тщательно хоронила в себе все эти месяцы.
— Ну, если бы биологический отец отказался от ребёнка, то… — он делает паузу и хмурится, наклеивая третий пластырь на мозоль над пяткой. Его пальцы уверенные, бережные. — То тогда бы я взял на себя ответственность за этого малыша.
— Это было бы правильно, — шёпотом отвечаю я.
Голос мой звучит чужим, сдавленным.
Арсений заводит руки мне за щиколотку, чтобы лучше приклеить пластырь. Его ладони шершавые, тёплые. Я едва могу дышать. Я была не готова к этому физическому контакту. Совсем не готова.
Мне неловко. Мне… волнительно. Мне хочется вырвать ногу, вскочить и убежать, ведь эти прикосновения напоминают о близости, которая была. О доверии. О любви. О том, что когда-то этот человек знал моё тело лучше, чем я сама.
Он опускает мою ступню, но я продолжаю