Обидевшись, Таня молча взяла из ящика приготовленную с вечера растопку и вышла. Таким тоном Попандопуло еще никогда с нею не разговаривал, – он вообще никогда не делал ей замечаний. А тут взял и накричал, как на прислугу. И за что?
– Не обижайтесь, Танечка! – крикнул из-за двери хозяин, словно прочитав на расстоянии ее мысли. – Идите-ка сюда!
– Вы же мне велели растопить печь!
– Да нехай она лопнет, идите сюда, я говорю!
Таня вернулась в конторку. Попандопуло сидел, так и не раздевшись, истрепанные квитанции были разложены перед ним широким веером – как игральные карты.
– Танечка, мне нужен совет…
– Пожалуйста, – сказала она сдержанно. Попандопуло оторвался от созерцания своего странного пасьянса.
– Вы еще серчаете? Я же сказал – не надо. Нашли время обижаться! – вдруг закричал он. – Какая, извиняюсь за выражение, аристократка! Нашла время!
– Да вы что, с ума сегодня сошли?! – закричала в свою очередь и Таня, теряя терпение. – Что вам от меня нужно, чего вы цепляетесь с самого утра как ненормальный!
– Совет мне нужен, вот его! – заорал Попандопуло. – Вы можете сказать, шё мне с этим делать, а? – Он ткнул пальцем в квитанции. – Я вас как человека спрашиваю!
– Нет, вы и впрямь спятили, – изумленно сказала Таня. – Откуда я знаю, что это вообще такое?
Попандопуло закурил и сделал успокаивающий жест.
– Ша, ша, сейчас я все объясню. Извините, Танечка, я опять психанул. У вас есть знакомые евреи?
– Евреи? – переспросила Таня еще более изумленно. – Н-ну, есть, конечно, вообще. Очень близких, пожалуй, нет. А что?
Попандопуло помолчал, пыхтя сигареткой.
– Танечка, мне страшную вещь сказали, – проговорил он негромко. – Вроде вот-вот приказ должен выйти. Насчет евреев.
– Не понимаю, Георгий Аристархович…
– Их соберут вроде куда-то везти. Ну, я знаю? Может, в какой-то там лагерь. А на самом деле всех соберут, а после расстреляют…
– Как то есть – расстреляют? – ничего не понимая, повторила она. – За что?
– За то, шё евреи, вот за шё, – сказал Попандопуло.
– Господи, что за ерунда! Кто это вам сказал такую нелепость?
– Кто, кто! Неважно кто. Капитан Ионеску сказал, ну!
– Типичный шулер. Вы все еще с ним встречаетесь? Ох, Георгий Аристархович…
– Ша, Танечка! – Попандопуло поднял ладонь. – За это мы говорить давайте не будем. Приказ уже заготовлен, это точно.
– Но не может же этого быть, поймите, чтобы человека расстреляли просто за то, что родился евреем, а не немцем или не папуасом! Ну бред же самый форменный, Георгий Аристархович!
– Ах, Танечка, шё мы вообще знаем, – пессимистически сказал Попандопуло. – И шё вообще в наше время бред или не бред? Немцы на Днепре – бред? А румынские босяки в данный момент гуляют по Дерибасовской, – это не бред? И потом, я не говорю, шё этих евреев так-таки и расстреляют… Может, и нет. Может, их куда вывезут. Только отсюдова их уберут, Танечка, это точно. Приказ будет расклеен не сегодня завтра. Теперь вот шё…
Он пососал приклеившуюся к нижней губе погасшую сигарету, не отрывая глаз от разложенных по столу квитанций. Только теперь Таня увидела, что это все – копии расписок в приеме вещей на комиссию.
– …вот шё, Танечка, золотце… У нас тут есть барахло, сданное евреями, поглядите-ка сюда… Беркович, Коцюбинского, двадцать… Может, помните, был такой профессор Беркович, перед самой войной умер… Верно, вдова, а может и сестра, – неудобно было спросить, пожилая такая дама. Потом вот… Аронсон, Бровман… Вы мне скажите: на шё эти люди надеялись – с такими фамилиями?.. Или вот – мадам Меерович! Это же с ума сойти, с такой фамилией не эвакуироваться…
– Как будто так легко было эвакуироваться!
– Я не говорю, шё легко…
– Если человек работал, он еще мог надеяться получить эвакуационный лист. А пенсионеры или учащиеся…
– Знаю, золотце, знаю… Меерович, Профсоюзный переулок, дом три, – где это может быть, вы не знаете?
– Профсоюзный? Понятия не имею.
– Придется, золотце, порасспрашивать…
– Вы хотите туда пойти? Зачем?
– Вам, золотце, вам придется сходить, – сказал Попандопуло. – Вот по этим адресам – тут на каждой квитанции указано. Если, конечно, вы не против; заставлять вас на такое дело я не могу…
– А… для чего, собственно? – помолчав, спросила Таня.
– Отдать деньги, это одно. И потом, нужно им все-таки намекнуть за этот приказ. А? Вы как считаете?
Попандопуло закурил новую сигарету и испытующе уставился на Таню.
– Ну, в общем… конечно.
– Хорошо, если это все треп, – сказал Попандопуло. – А если нет? Шё тогда? Вы возьмете на себя такую ответственность – знать и не предупредить тех, кого это касается? Я лично не возьму. Надо людей предупредить и отдать им эти ихние деньги; может, они успеют чего придумать… Иметь в запасе хотя б один лишний день – это уже дело.
– Конечно, – повторила Таня. – А как же с теми, чьи вещи еще не проданы? Беркович, например, ее чернильный прибор никто не купит…
– Кому это надо – держать на столе три пуда малахита! Ну нехай стоит, может, и найдется какой псих. А мадам Беркович вы отнесите ее двести карбованцев и скажите, шё вещь продана. А?
– Правильно, Георгий Аристархович. Постепенно вы все это продадите – ну, может быть, за исключением прибора, он действительно слишком уж большой, – а остальные вещи постепенно пойдут.
– «Пойдут», «не пойдут», какая разница, – пробормотал Попандопуло. – Только, Танечка, золотце, надо это сделать быстренько…
– Ну, разумеется, здесь же не так много адресов. Вы возьмете одну часть города, я – другую, и…
– Вы шё, Танечка! – Попандопуло уставился на нее испуганно. – Я? А в магазине кто останется? Нам нельзя закрыть, вы ж понимаете… это же сразу – подозрение…
– Вы жалкий трус, – с чувством сказала Таня, презрительно сморщив нос.
– Шё значит трус… Просто я не хочу рисковать, ну! Вашего отсутствия никто не заметит…
– Как раз мое-то и заметят. Вы до сих пор не поняли, почему немцы вечно торчат в вашей паршивой лавчонке? Давайте сюда квитанции!
– Сейчас, сейчас, золотце! Вы пока затопляйте там печку