– Да кто его знает, – неопределенно отозвался Сережка. – Думаю, что должно кончиться, а там…
– Я тоже так думаю, – кивнула Таня.
Некоторое время они шли молча. Таня усердно вышагивала в ногу с Сергеем. Потом она спросила:
– Дежнев, скажи… твоя мама на меня за что-нибудь сердита?
Сережка изумленно на нее покосился:
– С чего это ты взяла?
– Я видела, – упрямо сказала Таня. – Я это заметила сразу. Даже еще до того, как я разбила тарелку…
– Да брось ты с этой тарелкой! – возмутился Сережка. – Нашла о чем говорить!
– А я о ней и не говорю. Я о ней просто упомянула. Я знаю, что это не из-за тарелки. Наверное, из-за того, что мы опоздали. Правда? Я потом – уже после зверинца – подумала, что не нужно было заходить… твоя мама, наверное, ждала к определенному часу…
– Да с чего ты взяла, что она на тебя вообще рассердилась! Я ничего не заметил, если хочешь знать.
– А я заметила, – упрямо сказала Таня. – Мужчины вообще никогда ничего не замечают. Понимаешь? Ничего-ничего. Они всегда как слепые. Ничего не видят и ничего не замечают.
– То, что нужно, мы замечаем, не беспокойся.
– Ну конечно! Ты просто самый настоящий эгоист! Понимаешь?
– Интересно, почему это я эгоист? – Сережка неуверенно пожал плечами. – Смешно!
– Вот потому и эгоист, что тебе сейчас только смешно…
– О чем спор, друзья мои? – окликнул их вдруг знакомый голос.
Таня ахнула и испуганно рассмеялась:
– Ох, Сергей Митрофанович! Как вы меня напугали! Добрый вечер…
– Добрый вечер, Сергей Митрофанович, – пробормотал и Сережка.
– Добрый вечер, друзья мои, добрый вечер…
Преподаватель, посмеиваясь, смотрел на них чуть боком, по-птичьи.
– Гуляете? Это полезно. Ба, Николаева, ты еще с портфелем! Неужели до сих пор не была дома?
Румянец на Таниных щеках стал еще ярче.
– Нет, Сергей Митрофанович, мы… я была вот у Дежнева, потому что… мы готовили задания, вместе.
– Это хорошо, – одобрительно кивнул преподаватель. – Но сейчас пора бы уже домой, иначе завтра опять проспишь. Кстати! Дружок мой, я тебя убедительно прошу исправить будильник. Скажу по секрету, что о твоих вечных опозданиях уже шла речь на педсовете, так что тебе стоит поберечься.
– Хорошо, Сергей Митрофанович, я… я постараюсь.
– Непременно постарайся, непременно. Дядя еще не вернулся?
– Еще нет…
– Так-так. А пишет?
– Редко очень, Сергей Митрофанович…
– Ага. Ну ничего, приедет. Так я вам пожелаю хорошей прогулки, только не затягивайте ее, время позднее…
Молодые люди торопливо попрощались с преподавателем и быстро пошли прочь, явно удерживаясь от желания припустить бегом. Поглядев им вслед, Сергей Митрофанович прищурился и покачал головой.
– Дежнев! – позвал он высоким старческим тенорком. – Поди-ка на минутку сюда! Нет, ты один!
Сережка оставил Таню и бегом вернулся к преподавателю. Тот взял его под руку доверительным жестом.
– Вот что я хотел тебе сказать, друг мой, – сказал он негромко, – и на этот раз уже не как учитель ученику, а просто как мужчина мужчине. Видишь ли, если ты идешь с девушкой и она несет что-то в руках – ну, я, понятно, не говорю про сумочку или какой-нибудь там явно уж легкий пакетик, – то полагается освободить ее от ноши. Иначе что же получается – ты вот идешь налегке, руки в карманах – тоже, кстати, непохвальная привычка, – а Николаева тащит набитый книгами портфель. Это, друг мой, просто не по-товарищески, даже оставляя в стороне все прочее…
Сережка густо побагровел и кашлянул, не зная, куда девать глаза. Преподаватель ободряюще сжал его локоть:
– Ну вот, друг мой, это, собственно, и все, что я хотел тебе сказать. А спутнице своей ты скажи, что я-де велел напомнить ей про «Обрыв» из школьной библиотеки, он у нее давно. Понимаешь? Ну, до свидания.
– До свидания, Сергей Митрофанович… спасибо!
На другой день он снова провожал Таню домой. Инициатива в этом давно уже перешла в ее руки – она просто ловила его в раздевалке и заявляла: «Люся и Аришка опять куда-то удирают, так что нам вместе». Так было и сегодня. Получив от Тани очередное приглашение – или приказание? – Сережка молча кивнул и, забрав у нее номерок, отправился получать пальто. Протолкавшись к барьеру, он отдал жетоны техничке. Пока та долго и бестолково искала оба пальто на длинных рядах вешалок, он обдумывал деликатный вопрос. Вчера, после разговора наедине с преподавателем, он догнал Николаеву, сказал ей про «Обрыв» и через несколько шагов, пробурчав что-то невразумительное, забрал у нее портфель. Она приняла это как должное и поблагодарила довольно небрежно. Девчата – это ведь такой народ: сделаешь ей одолжение, а она сразу решает, что так и быть должно…
Как же поступить сегодня? Можно вообще не брать у нее этот портфель. А можно и взять, но только не сразу, а, скажем, за углом, чтобы ребята не видали. Тогда она подумает, что вот, мол, свинья этот Дежнев: в темноте строит из себя кавалера, а днем небось не решается. И факт, что будет права, если так подумает…
Одевшись, он стоял возле двери с двумя портфелями под мышкой, искоса поглядывая, как Таня возится перед зеркалом со своим беретом. Наконец, оглядев себя со всех сторон и потуже затянув пояс, она подошла к двери.
– Я готова, идем? – бросила она, протягивая руку за портфелем. Вот и наилучший выход – прикинуться рассеянным и отдать портфель тем же машинальным движением. Сережка пережил короткую – всего в полсекунды – схватку противоречивых стремлений. Победила честность. Он молча отвел руку в пестрой шерстяной варежке и толкнул перед Таней тяжелую стеклянную дверь.
– Валяй живее, – грубовато сказал он.
Как назло, самые заядлые женоненавистники девятого «А» – Толька Свириденко, Колька Улагай, Женька Косыгин, Володька Бердников – толклись на крыльце, кого-то поджидая. Может, драться, а может, и просто так. Сережка