– А я никогда не пойду на попятную, – сказал Сергей.
– Выходит, всерьез?
Сережка помолчал и потом сказал, будто нехотя:
– Вроде бы так…
– Ну что ж. Тебе, конечно, виднее, – сказал Николай. – Я, Сереж, понимаю – в таких делах лучше без советчиков. А только я бы на твоем месте все ж таки подумал бы еще и подумал… Ты вот помнишь, я тебе про Петю говорил, что на дочке инженера Куховаренки женился? Тут, понимаешь, в оба нужно смотреть… ты-то не Петя, я понимаю, ты токарем не останешься, но я к тому, что если бы вы, скажем, поженились раньше, как ты вуз кончишь, так это ей здорово будет трудно… Ты вот сам говорил, как она живет, да и видно по ней. Дочка Куховаренки не жила так, а все равно не по вкусу ей пришлась рабочая жизнь. Таня, она ведь уже к другому привычна… вот оно что. А так она девушка мировая, это я ничего не говорю! Так что ты, Сереж, подумай – прикинь мозгами, как оно лучше… а то после вскинешься, да поздно…
Почти всю эту ночь Сережка не спал. Сначала он был просто возмущен, хотя и не винил Николая. Он ведь не знает Таню – поэтому так и говорит! Факт, она привыкла к богатой жизни. Так что с того? Вон, Сергей Митрофанович читал Некрасова – про жен декабристов, которые в Сибирь поехали добровольно. Те еще хуже были, аристократки на все сто, а ведь поехали! Любили, потому и поехали.
«Самое правильное – это, как Валька, жениться на первом курсе. До вступительных нельзя – много мороки. А как вступительные сдал – тогда женись спокойно, чего там. Ну, трудно будет, факт, так ведь если любишь – разве этого побоишься? Да нет, чего там, просто он не знает Таню так хорошо, как я…»
Но дело в том, что у Сережки был слишком трезвый ум – несмотря ни на что. Слишком логичный, слишком требующий ясности во всем до конца. Случайно промелькнувший довод – «не знает ее так, как я», – тотчас же вызвал ответную мысль: «А как, собственно, я ее знаю?» За этой мыслью, как нить из клубка, потянулись другие, не менее тревожные. Сережка лежал на спине, глядя в темноту широко открытыми глазами, и сердце его капля по капле наполнялось тоской и беспокойством.
За высоким окном, в занесенном сугробами саду, мальчишки из младших классов швырялись снежками. Таня следила за ними с завистью.
– Люся, а может, выскочим – побесимся немножко в снегу? Мне так хо-о-очется…
– Пожалуйста, не выдумывай. Ты мне лучше отвечай на вопрос.
– О чем это? А-а-а, насчет этой Ани… но, Люся, что я могу, если мне вовсе не хочется никуда с ней ходить. Что за удовольствие показываться куда-то с таким чучелом: она одевается как колхозница, я просто умерла бы, если бы мне пришлось так одеваться. Очень нужно…
– Повтори-ка, что ты сейчас сказала! – вспыхнула Людмила.
– Что, Люсенька?
– Что ты сказала насчет колхозниц?
– Ну, – Таня покраснела, – что они плохо одеваются, но это я не в том смысле…
– Ты что, окончательно сошла с ума? Ты, завтрашняя комсомолка! Ты соображаешь, что ты сейчас сказала?
– Люсенька, ты ведь меня не так поняла. Люсенька, я сказала не в том смысле, что бедно, а просто что безвкусно, ты понимаешь? Ты помнишь, нас в прошлом году посылали приветствовать съезд передовиков сельского хозяйства, и там еще была одна передовица – или передовичка, как это правильно сказать, – из какого-то колхоза-миллионера, ты помнишь – на ней еще было пестрое крепдешиновое платье, наверное очень дорогое, с такими вот оборками, а поверх – серый жакет от костюма, английского покроя, – и ты еще сама сказала, что это просто немыслимо – такое сочетание, помнишь? Люсенька, я ведь только в этом смысле, просто она мне очень запомнилась, да ведь пойми: Аня ведь тоже совсем не бедная, только у нее нет никакого вкуса, а платьев у нее много, куда больше, чем у меня…
– Так ты в таком случае изволь выражать свои мысли более членораздельно, – сказала Людмила, меняя гнев на милость. – Послушал бы тебя кто-нибудь со стороны!
– Люсенька, ну я больше не буду, честное слово, я всегда буду очень-очень хорошо обдумывать каждое свое словечко! Вот, а на тот вечер я не пошла с Аней только потому, что была в кино с Дежневым. Ну и, конечно, еще потому, что мне с ней действительно неприятно ходить вместе…
– Вот с этого и нужно было начать, что ты была в кино! А то наговорила глупостей… смотри, у меня в кармане нашлась завалящая ириска. Хочешь половинку? На, кусай – только не пальцы. Так ты признавайся, что там у тебя с Дежневым?
Таня покраснела:
– Да так, ничего…
– Слушай, Танька! Ты что думаешь – я слепая?
Таня, зардевшись еще ярче, обняла подругу за плечи и стала что-то торопливо шептать ей на ухо.
– О-о-о, – протянула Людмила, – так вот он какой! А ты его?..
Таня энергично замотала головой:
– Нет-нет, но только…
– Что «только»?
– Теперь я страшно жалею, правда!
– О чем жалеешь?
– Что «нет»…
Архимед поймал Сережку в нижнем коридоре.
– Послушай, Дежнев! Как там с реостатом?
– Ничего, Архип Петрович, отжиг сегодня кончат. Наверно, завтра начнут вить спирали.
– А, это хорошо. Все благополучно? Ты присмотри там, будь ласков, у меня ни минуты нет времени. Что я хотел у тебя спросить… ах да! Ты принес справочник, что я тебе давал?
– Принес, Архип Петрович, он у меня в парте. Хотите, сейчас принесу?
– Будь ласков, он мне сегодня понадобится. Принесешь в учительскую, я буду там.
Сережка побежал наверх за справочником. В полупустом верхнем коридоре стояли возле окна Таня с Земцевой. «Подойти? – с замершим сердцем подумал Сережка. – Нет, лучше после. Отнесу Архимеду справочник, он там ждет. Отнесу и вернусь. А у нее волосы красивее, чем у Земцевой, и вообще она лучше. Тоненькая такая, как тростиночка. Таня, Танюша…» Как он только мог думать о ней такое – сегодня ночью? Всегда он был перед ней сволочью, с самого первого раза. «Сейчас пройду – не окликну, а после вернусь. Чего уж теперь стесняться Земцевой! Таня, Танюша,