– Пожалуйста, не прикидывайся. Что это лежит позади тебя?
Таня оглянулась через плечо и удивилась еще больше – действительно, сосулька.
– Люсенька, это она, наверное, упала с крыши, только что, – высказала она предположение. – Сейчас всюду падают, утром одна упала мне прямо на…
– Пожалуйста, не выдумывай, я все видела. Ты же ее сама только что выбросила! Дай мне честное слово, что ты ее не грызла.
– Кого не грызла?
– Татьяна!
– Ну хорошо, я ее грызла. – Таня развела руками. – Я успела отъесть только самый-самый кончик. Вот столечко, правда. Что в этом страшного?
– А то, что ты только вчера перестала чихать и кашлять!
– Во-первых, не вчера! А на прошлой неделе! А во-вторых, я чихала и кашляла вовсе не от сосулек, а потому, что у нас не работало отопление, – ты же сама знаешь. Ты вот лучше скажи, почему опоздала. Знаю я тебя: всегда сделаешь гадость и потом первая же и накидываешься, чтобы тебя не ругали. Идем скорее, уже поздно!
– Я слушала радио. Ты уже знаешь?
– О чем? Я пропустила известия. Что-нибудь интересное?
– Так ты ничего не знаешь? Ведь наши взяли Выборг!
Таня замерла посреди тротуара и недоверчиво взглянула на подругу.
– Выборг взяли… Люська!! Ведь это значит, что теперь кончится война! Ну что ты за человек – у тебя такая новость, а ты целый час читаешь мне нотации из-за каких-то несчастных сосулек!
– Пожалуйста, не визжи и веди себя прилично, ты на улице. Откуда это ты взяла, что война теперь кончится? Много ты в этом понимаешь…
– Да не я вовсе, – отмахнулась Таня, – это капитан Петлюк с пятого этажа – знаешь, у которого жена так чудно заплетает косы, – так он мне говорил, что если финны потеряют Выборг, то им крышка. Уж он-то понимает, верно? Тогда уж, говорит, им ничего не останется, как только капитулировать…
– Посмотрим, – сказала Людмила. – Хорошо, если бы твой капитан оказался прав.
На другой день действительно объявили о перемирии с Финляндией. Таня торжествовала так, словно предсказание исходило не от капитана Петлюка, а от нее самой. На радостях она устроила торжественное чаепитие, пригласив Люсю и Аришку Лисиченко. К счастью, Марьи Гавриловны в этот день не было, и они отлично провели время до самого вечера.
Около одиннадцати Людмила с Ирой отправились по домам, Таня вышла проводить их до угла и, возвращаясь, встретила в подъезде рассыльного с телеграфа.
– Николаева? – узнал ее тот. – Распишись-ка, телеграммка тебе есть.
Расписавшись, Таня с тревожно колотящимся сердцем взлетела по лестнице и только у себя в комнате распечатала сложенный вчетверо бланк. Тревога оказалась напрасной – телеграмма была от Дядисаши: «Все отлично зпт скоро увидимся заказывай подарки пиши Ленинград до востребования тчк целую дядька».
Радость ее в эти дни омрачалась только тем, что нельзя было поделиться ею с Сережей. Она уже думала, не подойти ли к нему первой, тем более что для этого имелся хороший предлог: у него ведь брат тоже был в Финляндии, и из всего класса только один он, Сережа, мог вместе с ней по-настоящему порадоваться окончанию войны.
После долгих колебаний она наконец решила, что завтра же поговорит с ним на первой переменке; но назавтра Дежнев не пришел в школу. Увидев его пустую парту, Таня едва не расплакалась от огорчения: теперь, когда решение было принято, ей казалось немыслимым отложить разговор хотя бы на сутки.
На другой день, войдя в класс перед самым звонком, она сразу почувствовала, что случилось что-то очень серьезное. Не было обычных криков и шума, и все мальчишки, столпившись вокруг Глушко, слушали его с угрюмыми лицами. Обеспокоенно оглянувшись, Таня направилась было к нему – тоже послушать, о чем он там рассказывает, но в этот момент Людмила, протолкнувшись сквозь толпу, торопливо подошла к ней.
– Танюша, – сказала она негромко, и от интонации ее голоса у Тани мгновенно пересохло во рту, – у Сергея ужасное несчастье, его брат убит под Выборгом…
Таня почувствовала, что колени ее отвратительно слабеют – как в страшном сне, когда хочешь бежать и не можешь.
– Как убит… – прошептала она, опираясь на парту, – не может быть, Люся… ведь война уже кончилась…
– Пойдем сядем на место. – Людмила крепко взяла ее за локоть. – Сейчас придет математик. Да, его убили в последний день или в предпоследний, извещение пришло только вчера… Володя был у них вчера вечером…
Вместе с хмурым преподавателем в класс вошла класрук Елена Марковна. Поздоровавшись, она махнула рукой – садиться – и, кашлянув, сказала своим отчетливым суховатым голосом:
– Товарищи, вы уже, очевидно, знаете о несчастье, постигшем семью вашего товарища. Сегодня я с Кривошеиным пойду к Дежневым, чтобы выразить им соболезнование от комсомольской организации и преподавательского состава. Нужно, чтобы кто-нибудь из вас сделал это же от лица учащихся. Те, кто решит идти вместе с нами, пусть соберутся после шестого урока в пионерской комнате.
Когда дверь закрылась за Еленой Марковной, Людмила обернулась к Тане:
– Ты пойдешь?
Таня отрицательно качнула головой:
– Я не могу, Люся… ты понимаешь – если бы это случилось раньше, когда… когда Дядясаша был еще на фронте… наверное, Глушко уже рассказывал ему про телеграмму, ему теперь будет еще хуже, если я приду…
Математик – высокий лысеющий человек с бледным одутловатым лицом – постучал карандашом по кафедре.
– Не будем терять времени, – сказал он угрюмо. – На сегодня у нас свойства логарифмов чисел при основании меньшем единицы. Прежде всего, вспомним определение логарифма. Прошу к доске, Николаева. Утрите слезы, когда вы идете отвечать! У вас что, нет платка? Дайте ей платок, Земцева…
Когда Сергей три дня спустя появился в классе, Таня его почти не узнала, так страшно изменилось его лицо. Окаменевшее, с резкими мужскими складками возле рта, это было теперь лицо взрослого человека. Она уже не искала случая с ним поговорить, прекрасно понимая, что сейчас ему не до нее и даже не до ее сочувствия.
Случай пришел сам. Через несколько дней, разыскивая Людмилу во время большой перемены, она забежала в пустой гимнастический зал и увидела Дежнева, который стоял возле окна, ссутулившись и держа руки в карманах. Услышав стук распахнувшейся двери, он быстро обернулся и встретился с