Господи, просто не верится, что это уже сегодня, что перечеркнута последняя клеточка в ее секретном календаре… что через какой-нибудь час произойдет то самое, о чем она каждую ночь мечтала в Сочи, лежа без сна в своей наполненной шумом прибоя комнатке.
– Татьяна, мы опаздываем, – позвал из соседней комнаты Дядясаша. – Поторопись, если ты хочешь ехать со мной.
– Я сейчас…
Расстегнув верхнюю кнопку, Таня расправила воротничок блузки, отложив его поверх жакета, потом подошла к столу, выбрала в букете маленькую полураспустившуюся белую розу и срезала ее вместе с верхней парой листочков. Да, так хорошо – тоже белое и зеленое… пожалуй, вот так, чуть наискось… Приколов розу к петлице, она сунула в карман вечное перо и вышла из комнаты, мимоходом еще раз оглядев себя в зеркале.
– Ничего так, Дядясаша? – спросила она жалобным голосом.
Полковник пожал плечами:
– По-моему, ничего. Я в таких делах не знаток. Садись за стол, иначе опоздаешь, да и я не могу тебя ждать.
Таня присела на стул и с отвращением посмотрела в тарелку:
– Дядясаша, я ничего не хочу…
– Позволь, Татьяна, – полковник возмущенно положил вилку. – Что это, в конце-то концов, за безобразие? Ты утром завтракала?
– Нет, Дядясаша…
– Отлично! Сейчас ты тоже отказываешься. Вокруг глаз у тебя уже синие круги. Я хочу знать – до каких пор будет продолжаться эта история?
– Откуда я знаю, до каких пор она будет продолжаться. – У Тани задрожали губы. – Ты думаешь, мне самой…
В комнату вошла домработница – новая, взятая на место дракона.
– Опять не кушаете? – укоризненно обратилась она к Тане.
– Нет, Анна Прокофьевна… пожалуйста, налейте мне чаю, только очень крепкого…
Полковник, хмурясь, покосился на племянницу и свирепо крякнул.
– Не знаю, как нужно было тебя воспитывать, – сказал он, когда домработница вышла, – но, очевидно, не так, как это делалось до сих пор. Ты потеряла всякое представление о том, что прилично и что неприлично для девушки… в твоем возрасте. Так вести себя из-за какой-то ссоры, из-за глупого школьного романа…
– Для меня это не «глупый школьный роман»! – воскликнула Таня уже почти со слезами. – Почему никто не хочет это понять!
– Ну хорошо, хорошо, – забормотал полковник, – я не хотел сказать ничего такого… э-э-э… обидного для тебя и для твоих чувств… Но ты слишком рано даешь им волю, этим своим переживаниям! – снова вспылил он и встал из-за стола, резко отодвинув стул. – Вчера мне попались твои прошлогодние черновики по тригонометрии – просто позор! Вот чем нужно заниматься, а не… всякими глупостями…
Таня низко опустила голову, часто моргая. Полковник покосился на нее и зашагал по комнате, сцепив за спиной пальцы.
– Ну ладно, ладно, – сказал он примирительно. – Успокойся, Татьяна. Допивай свой чай, и едем. Или ты и в первый день собираешься опоздать?
За квартал до школы полковник протянул руку и молча тронул шофера за плечо – машина замерла как вкопанная, резко клюнув радиатором. Перегнувшись через Танины колени, он сильным толчком распахнул дверцу:
– Прошу… Подождите здесь, Лядов.
– Слушаю, товарищ полковник.
Выйдя из машины, полковник молча прошел несколько шагов и взял Таню под руку.
– Ты на меня сердишься, Дядясаша? – робко спросила она, подняв к нему ресницы.
– За то, что ты объявила голодовку, – ответил он делано шутливым тоном.
– Нет, правда… Я ведь чувствую…
– Ничего, ничего. – Он успокаивающе похлопал ее по запястью. – Ты сама должна понимать, что меня тревожит вся эта история.
Возле угла школьной ограды они остановились.
– Ну вот. Надеюсь, ты обдумала… э-э-э… линию своего поведения?
Таня, вдруг побледнев, жалко улыбнулась:
– Я столько об этом думала, что сейчас уже ничего не соображаю…
Полковник помолчал, потом сказал решительно:
– Ну, катай. Сегодня я вернусь поздно.
Таня привстала на цыпочки и поцеловала его в щеку.
– Я, может быть, тоже, Дядясаша… так что ты не беспокойся…
– Ну-ну.
Поглядев вслед племяннице, полковник опустил голову и пошел к машине несвойственной ему усталой походкой. Да, трудно все это… как там сказано: «Что за комиссия, создатель…»
В калитке она остановилась и, справившись с мимолетным приступом головокружения, посмотрела на часики. До звонка оставалось пятнадцать минут. Шум голосов доходил до нее как-то странно – волнами, то оглушая, то становясь едва различимым, словно ей на голову опускали звуконепроницаемый шлем. Нет, Дядясаша прав, нужно было есть вовремя. Превозмогая неприятную слабость в коленях, Таня медленно шла по выложенной бетонными шестиугольниками дорожке, не поднимая глаз.
…Эти плитки ей определенно что-то напоминают. Нет, не соты. Что-то именно такое – серое, из бетона… ах да, конечно – взлетная дорожка Тушинского аэродрома. Или Внуковского? Только там они больше. Намного больше – раз в десять или в сто. А как вычисляется площадь многоугольника, она не помнит. Дядясаша сказал бы: просто позор, Татьяна. Конечно… именно позор… зато она помнит греческие названия многоугольников. Тригон – отсюда тригонометрия, – потом тетрагон, пентагон, гексагон… значит, это вот гексагоны. И потом еще есть какой-то гексоген… интересно, что значит это слово. Про это говорил что-то тот артиллерист в Сочи. Как давно это было, сто лет назад…
– На горизонте Танечка Николаева! Музыка, туш!! – неистово завопил кто-то совсем рядом.
Таня вздрогнула и оглянулась: в нескольких шагах от нее стоял Сергей вместе с Глушко, Анатолием Гнатюком и Сашкой Лихтенфельдом. Тоже, по-видимому, испуганный неожиданным Сашкиным выкриком, Сергей рывком повернул голову и, встретившись с нею глазами, стиснул зубы так, что на скулах у него проступили сквозь загар красные пятна. Секунду или две они молча смотрели друг на друга – внешнего мира для них не было.
– Здорово, Николаева! – удивленно сказал Гнатюк. – Чего это ты – не хочешь здороваться, что ли?
– Да, конечно, – опомнилась наконец Таня. – Я очень рада вас видеть, правда…
Она подошла к группе и обменялась рукопожатиями с Володей, Анатолием и Сашкой. Последний, пожав ей руку, дурашливо поклонился в пояс, приложив ладони к груди:
– Салям, о прекраснейшая из учениц средней школы, выражаясь языком великого ибн Хоттаба… Нет,