Полковник прошелся по комнате и сел на диван, зябко сунув руки в карманы и положив ногу на ногу.
– Да, – сказал он, – в трудностях есть своя… э-э-э… привлекательная сторона. Тем более в твоем возрасте. В какой институт ты думаешь идти?
– Думаю – в Ленинградский электротехнический. Мне наш Арх… ну, преподаватель физики – он сам там учился – советует поступать именно туда. Знаменитый, говорит, институт, старый. Между прочим, там до революции директором был Попов, изобретатель радио.
– Вот как, – сказал полковник, разглядывая блестящий носок своего сапога. – Значит, ты хочешь именно в Ленинград…
– Да. У меня там и друг учится, на первом курсе кораблестроительного.
Полковник кивнул:
– Теперь-то я начинаю понимать, почему это Татьяна последнее время все пытается меня убедить, что лучше Ленинградского университета нет в мире.
– Ну да, – смутился Сергей, – она, Таня то есть, она действительно думает поступать в Ленинградский, на филфак…
– Ну еще бы. Было бы странно, если бы она теперь думала поступать куда-нибудь… э-э-э… в Казанский.
Сергей совсем побагровел.
– Плохо, брат, твое дело, – сочувственно сказал полковник. – Но от такой оказии, как говорится, не застрахован никто.
– Александр Семеныч! – Сергей собрался с духом. – Я вот как раз насчет этого хотел с вами поговорить…
– Со мной? Давай, брат, я слушаю.
– Понимаете, Александр Семеныч… мы с Таней решили, что нам нужно пожениться.
Полковник высоко задрал левую бровь.
– Вот как, – сказал он после недолгого молчания. – Надеюсь, не завтра?
– Нет, что вы, – заторопился Сергей, – потом, уже в Ленинграде, когда поступим…
– Не закончив образования?
– Нет, почему, среднее-то у нас уже будет!
– Разумеется. Разумеется. И ты считаешь, что среднего образования достаточно, чтобы обзавестись семьей?
– Так при чем это, Александр Семеныч? – тихо спросил Сергей. – Для этого не образование нужно, а…
– Любовь, ты хочешь сказать? Правильно, Сергей, любовь, разумеется, главное. Но я тебе скажу откровенно: мне не думается, что в вашем с Татьяной возрасте любовь может быть настолько уже зрелой и… э-э-э… серьезной, что ли, чтобы на таком фундаменте строить семью. Не знаю, брат, не знаю… Я вот помню себя в реальном училище… Ну, все мы увлекались в старших классах, благо женская гимназия была рядом, и думали, конечно, что эта любовь – самая настоящая и до гроба. А теперь смешно вспомнить. Да что теперь! Через два уже года все эти гимназические романы были наглухо позабыты. Так что я просто не советовал бы ни тебе, ни Татьяне торопиться с таким важным делом. Дело ведь очень важное, Сергей, ты об этом не забывай.
– Вы не знаете, насколько это серьезно… у нас с Таней, – глухо сказал Сергей, глядя в сторону. – Это только словами не расскажешь, а если бы…
В прихожей металлически щелкнул замок.
– Вот и Татьяна. – Полковник встал и посмотрел на Сергея, как тому показалось – немного растерянно. – Сергей, я тебя попрошу – не будем пока продолжать при ней этот разговор…
Робко вошла Таня в лыжном костюме, поправляя примятые шапкой волосы и держа у глаза платок.
– Что еще случилось? – строго спросил полковник.
Таня улыбнулась Сергею, потом дядьке.
– Ничего, Дядясаша, не пугайся… может, будет немножко синяк, я не знаю: я заходила к Людмиле, она что-то прикладывала…
Она отняла платок – на скуле, под самым глазом, действительно намечался уже основательный синяк.
– Кто тебя? – вскочил Сергей.
– Ой, это снежком – мы проводили военные занятия, просто снежком. Ничего страшного, уже совсем не болит, правда… Дядясаша, я купила пудру – нарочно для этого, – достань, пожалуйста, она осталась в кармане куртки…
– Черт знает что! А еще собирается… – Не договорив, полковник возмущенно крякнул и вышел из комнаты.
– Страшно по тебе соскучилась – целуй скорее, – шепнула Таня, подставляя ушибленное место. – Давно сидишь?
– С пяти. Действительно не болит?
– Болит, конечно… еще раз, пожалуйста…
Сергей едва успел выполнить просьбу, как вошел полковник:
– Татьяна, мне нужно уходить, так что поторопись с чаем.
– Сейчас, Дядясаша!
С помощью пудры синяк был приведен в более пристойный вид. Таня переоделась, быстро накрыла на стол.
– Дядясаша, объясни мне такую вещь! Что, в конце концов, мы должны говорить пионерам по поводу наших отношений с немцами? – спросила она, разливая чай. – Получается ведь какая-то нелепость: с одной стороны, фашисты есть фашисты, ребятам это внушали с первого класса. А с другой – Гитлера теперь и обругать нельзя лишний раз, потому что тебя сразу ущучат. Мне за эту стенгазету несчастную так влетело…
– Мало влетело, если ты до сих пор ничего не поняла. – Полковник пожал плечами. – Неужели так трудно разобраться в обстановке? Неужели так трудно найти в этих условиях правильную линию поведения? Фашизм остается наиболее враждебной нам политической системой и наиболее вероятным нашим противником в будущей войне. Вернее, в той войне, которая уже идет. Но твердить об этом сейчас, когда мы в силу обстоятельств вынуждены были заключить с Германией пакт, твердить об этом сейчас было бы глупо и… нетактично. Есть вещи, которые всем понятны, но о которых все же принято умалчивать. Точнее, их принято не касаться…
– Все это я прекрасно знаю, – возразила Таня. – Но это все теория, она всегда легче всего. А вот на практике, когда сталкиваешься с тем, что ребята не понимают – враг нам Германия или союзник…
– Ну, это уж ты хватила, – сказал Сергей. – Не такие уж они дураки, эти твои ребята.
– А вот представь себе! Да и чего ты от них хочешь, если сейчас в газетах чаще ругают Англию, чем Германию… невольно такое впечатление и создается. Я все-таки считаю, что никакие временные обстоятельства не должны оправдывать прекращения антифашистской пропаганды среди пионеров. Именно среди них. Ты понимаешь – нас-то уже пропагандировать нечего, вообще всех старших. А пионерам, особенно младших возрастов, нужно, наоборот, твердить об этом