Антонио издал звук смачного поцелуя и встряхнул вожжами.
– Это тогда он в Рим уехал? – спросил Микеле.
– Ну да. Только теперь уже надолго.
– О Риме он рассказывает…
– Ясное дело, – вздохнул Антонио.
Некоторое время ехали молча.
Ушастый мягко постукивал копытами по травянистой колее.
Поскрипывали колеса.
4
Его томила сухая досада.
Все, все против него!..
И ведь сам когда-то захотел! Кто тянул за язык? Ведь почти первое, о чем заговорил! Персея ему! Попирает обезглавленное тело! С головой в руке!..
Год за годом одно и то же: сам хотел – а сам не дает работать!..
Боже. Боже. Он сойдет с ума.
Правители тщеславны. Правители жадны. Правители открывают рот даже на то, чего не могут проглотить.
Когда герцог разинул пасть на Персея, она уже была занята собором Святой Марии.
Разумеется, великий герцог Тосканский даже в мечтах не мог надеяться возложить на свои плечи бессмертную славу его строителя. Храм заложили более чем за два века до рождения Козимо, в пору, когда процветающая Флоренция силилась превзойти – и превзошла! – величие кафедральных соборов своих соперников – Сиены и Пизы. И даже с того дня, когда папа Евгений Четвертый освятил достроенную церковь и подарил городу золотую розу, отчего святая Мария стала святой Марией с цветком, до рождения герцога должно было пройти восемь с лишним десятков лет…
Все эти годы храм жил полнокровной жизнью.
Под его сводами Данте, при большом стечении публики, читал «Божественную комедию» – и происходила последняя попытка единения православной и католической церкви, Ферраро-Флорентийский собор.
Здесь гремел неистовыми проповедями смирения доминиканский монах Савонарола – и отсюда же выступали отряды вдохновленных им детей: врываться в знатные дома, отбирать игральные карты и кости, светские книги, флейты, духи – вообще все, что несет на себе печать дьявольского соблазна, – дабы затем предать сожжению на «кострах тщеславия», бушевавших ночами на площади Синьории.
В его полумраке, когда народ преклонил колена пред Святыми дарами, убийцы бросились на Лоренцо Великолепного и его брата Джулиано – и Джулиано пал под ударами кинжалов, но Лоренцо, храбро отбиваясь, ускользнул в ризницу и избежал смерти…
Уже многое случилось под крышей собора Санта-Мария-дель-Фьоре, когда герцог Козимо нашел, чем обессмертить свое имя.
Да, храм действовал уже больше века, но, как это почти всегда бывает при создании столь грандиозных сооружений, он страдал огромным количеством недоделок. Сменялись поколения верующих – а все так же не был достроен фасад и пустовали хоры. Вся его гулкая хоромина, поражавшая громадами объемов, оставляла впечатление запустения и разора.
Герцог Козимо поставил перед собой задачу довести его до ума.
Фасад, мозаика полов, бесчисленные скульптуры на хорах… и еще, и еще, и еще.
В просторечии затеянное герцогом завершение собора называли просто – Стройка. Вероятно, язык полон тайных капилляров, по которым сочатся, не перемешиваясь друг с другом, разные смыслы, а потому, слыша это слово, всякий однозначно понимал, что речь идет не о том, что кто-то взялся сколотить сарай или пристроить к амбару сеновал; и даже не о смелом замысле обременить старый дом новым вторым этажом.
Нет, Стройка – это был жадный спрут, без устали высасывавший материалы, инструменты, руки и умения поначалу с окраин Флоренции, а со временем распространивший свои аппетиты и на прилегающие области большой Италии.
Трудно было вообразить, сколько сил отняло само строительство, если даже мелкие в сравнении с ним доделки требовали участия мастеровых со всей Тосканы.
Почему-то именно тогда, уже взявшись за неподъемную тяготу Стройки, то есть в довольно неподходящую минуту, Козимо ненароком вспомнил, что он победил Республику!
Разве можно такое забыть? Нет! Так пусть встанет на площади Персей, пусть отрубленная голова Медузы символизирует гибель бесчестного мятежа!..
Славы много не бывает.
Но все же слишком большие куски собрался герцог отхряпать.
Конечно, в сравнении с количеством изваяний, которым предстоит украсить титанический храм, одна-единственная скульптура – сущая мелочь.
Тем не менее Стройка кое-как идет.
А вот еще и на Персея – на Персея силенок не хватает.
И уже сколько лет все это тянется.
А как хорошо начиналось!..
* * *
Он тогда загорелся!.. Ни о чем ином и думать не мог. Несколько дней мучился, три ночи не спал, атакуемый наплывающими образами – и все не то, не то…
И вдруг – вот же он! Соразмерный, величественный, прекрасный!
Нельзя было терять ни минуты. Дом, мастерская! Скорее начать!..
Сгорая от нетерпения, явился к герцогу.
– Дом?
– Да, ваша светлость! Мне нужен дом. И хороший дом! Такой, где бы я мог разместиться со всеми своими причиндалами. Где можно построить горны и работать и глину, и бронзу. И конечно же, большая ювелирная мастерская, ведь золотыми работами я очень вам послужу!.. В общем, мне нужны удобные помещения. Чтобы без тесноты. Чтобы и сам я вольно себя чувствовал, и мои мастера… не считать аршины и не протискиваться!
– Это серьезные запросы, – неожиданно озабоченно произнес герцог, не ожидавший, вероятно, что так легко начавшаяся беседа (толковали о финифти, о венецианском плетении, о золочении керамики и прочих интересных и необязательных предметах) примет столь неприятно веский оборот. – Просторный дом!.. Большой дом. Такой еще поискать…
– Ваша светлость, не надо ничего искать, – поклонился Бенвенуто. – Я уже нашел! Я облазил его от чердаков до подвалов. Отличный дом! Мечтать о лучшем – проявлять неразумность. С одной его стороны сад, пусть и небольшой… а зато с другой – громаднейший огород. Я смогу превратить его в литейный цех! Пусть пока под открытым небом, но ничто не мешает соорудить там кое-какие навесы…
– Вот как?
– Да, ваша светлость! При этом я совершенно не хочу докучать его светлости денежными просьбами, а поэтому попросил бы принять от меня в качестве залога эти две безделки. Я привез их из Франции. Они сработаны не мной, а моими работниками, но по моим рисункам и под моим наблюдением. Купите мне дом, а в скором времени я верну долг и выслужу их назад.
И он положил на подзеркальник бриллиантовый гарнитур: браслет и колье.
– Ничего