– Всеблаженный отче, имейте в виду, этим ремесленникам, золотых дел мастерам, нужно непременно представлять точные рисунки для работы. Не то они вам такого наворотят!..
Бенвенуто ошалел от злости, но предпринять что-нибудь существенное на глазах у папы было никак нельзя. Он лишь резко ответил нахалу, что не нуждается в его школярских рисунках для своего искусства. И более того, в самом скором времени досадит его нелепому искусству собственными рисунками!
Реплика в целом прозвучала запальчиво и путано, но папу необыкновенно развеселила. Отсмеявшись, его святейшество сказал:
– Дорогой мой Бандинелли, что-то вы сегодня слишком строги к этим, как вы сказали, ремесленникам. Бенвенуто, ступай! Старайся усердно служить мне, а на всяких сумасбродов не обращай внимания!
Вот так они во второй раз познакомились…
Оказалось, ваятель Бандинелло в ту пору тоже околачивался в Риме. Позже Карл V произвел его в кавалеры ордена Святого Якова. (Бенвенуто искренне полагал, что император сделал это совершенно зря, и щедро делился своим мнением со всеми подряд.) Понятно, такая звезда с неба всякого преисполнила бы уверенности в своем таланте – но у Бандинелло и прежде на десятерых было того, что Бенвенуто называл самомнением, облаченным в невежество.
Что касается дублона, то он сделал два чудных чекана. Да так быстро, что, когда принес готовые, папа уже начал сердиться, вообразив, что Бенвенуто хочет добавочных разъяснений. Рассеивая недоразумение, он с поклоном протянул ему монеты.
– Да не может быть! – изумился папа.
И стал разглядывать, и восхищенно качал головой, и никак не мог налюбоваться.
Тут-то Бенвенуто и подсунул ему заранее заготовленный указ: он хотел получить должность мастера чеканки на монетном дворе.
– Что это? – машинально спросил папа, но, пробежав первые слова, уже потянул перо, чтобы начертать свое имя.
– Ваше святе… – начал было изумленный такой спешностью датарий.
Папа жестом отверг возражения:
– И сомнений никаких не может быть! Подписываю! Грязные сапоги Бенвенуто стоят больше, чем глаза всех этих тупиц!..
Да, пожалуй, именно с папой Климентом у него были самые добрые отношения.
Неприятностей тоже хватало… но легко ли вообще иметь дело с государями?..
Так или иначе, после вторжения французов они еще больше сблизились.
* * *
Вообще-то, он не собирался воевать. Тем более сидеть в осаде. На него в ту пору дождем сыпались заказы, головы не поднять. Но уж если весь Рим взялся за оружие…
Он хорошо помнил то утро. Сел работать, но не успел толком разложиться, как зашел друг Алессандро со своим приятелем Гуерино – оба в кольчугах, с аркебузами и последними новостями. Недолго послушав, Бенвенуто привел себя в соответствующий моменту порядок – кольчуга, шлем, аркебуза, огневой приклад, длинная шпага и кинжал, – и они двинулись к стенам Немецкого кладбища.
Дельце шло полным ходом: француз норовил вломиться в город, римляне отчаянно отбивались. Много было раненых, все дрались что было мочи, дым стоял гуще тумана.
Они запалили аркебузы. Бенвенуто велел целить в какого-то рослого француза, прямо-таки великана в синем камзоле. В пороховом дыму им не удавалось разобрать, сам по себе он такой гигант или просто сидит верхом.
После их залпа исполин повалился, чем вызвал в рядах нападавших ужасное смятение. Никто не знал, чья именно пуля в него угодила, может, и все три, а Бенвенуто так и не понял, была ли под поверженным лошадь, – но в любом случае они погубили, как вскоре выяснилось, предводителя всей этой своры, французского коннетабля Карла Бурбона.
Тем временем враг уже частично вступил в Рим и наседал дальше. Друзья прошли через Кампо-Санто за церковь Санто-Аньоло и оказались у ворот замка Святого Ангела.
– Вот! – сказал Алессандро. – Вот куда нам нужно!
Бенвенуто не был уверен, что им нужно именно сюда. Было очевидно, что в случае осады они окажутся взаперти, а торчать там месяцами ему не хотелось.
В конце концов он нехотя уступил доводам Алессандро. Между тем в замке собрались опускать решетку ворот. Они едва успели подбежать, Алессандро радовался удаче, однако какой-то капитан, преградивший дорогу, после краткого разбирательства заявил, что Бенвенуто он впустит, как штатного музыканта при папском дворе, а его товарищам ходу нет.
И в итоге Бенвенуто, хоть и не хотел, прошел в крепость, а Алессандро и Гуерино, так в нее рвавшиеся, со слезами на глазах помахали ему из-за решетки.
Но ему тут же стало не до сантиментов: капитан громогласно послал его на помощь пушкарям, палившим со стены.
Именно в тот момент орудия почему-то молчали. Командиром пяти пушек был некий Джулиано, дом которого стоял почти впритык к стенам замка. И теперь он, глядя меж зубцов крепостной стены, мог видеть, как французы разоряют его жилище и мучают жену и детей.
Понятно, что Джулиано, с одной стороны, ничего не жаждал больше, чем поубивать мерзавцев, но с другой, опасаясь попасть в родных, не хотел подвергать их риску. Не в силах решить ужасную дилемму, он бросил запальный фитиль наземь и только с горестным воем рвал бороду. Бенвенуто удивило, что некоторые другие пушкари тоже выли и рвали бороды, хотя внизу не было ни их домов, ни домочадцев.
Он в ярости оттолкнул Джулиано (тот был в таком горе, что просто повалился и затих, прижавшись к камню) и бешено заорал на оставшихся. Пушкари тут же пришли в себя, и они спешно оживили несколько фальконетов.
Между тем французы, ободренные затишьем, столпились у ворот, думая, вероятно, что сейчас им вынесут ключи и пару бутылей доброго вина, но все уже было готово, и после неожиданного залпа сволочь разбежалась, оставив человек тридцать убитых и раненых…
К вечеру начальник артиллерии собрал артиллеристов на площадке перед Ангелом. Первым делом он сообщил, что поручает командование Бенвенуто, проявившему себя наилучшим образом. Затем назначил под его начало десяток солдат, велел выдать плату вперед, отпустить хлеба и вина, а под конец сердечно попросил, чтобы Бенвенуто продолжал именно так, как начал.
А он и рад был стараться…
* * *
Отец любил рассказывать, как пяти недель от роду Бенвенуто в компании еще двух младенцев принимал святое таинство крещения.
Будучи поочередно погружаемы в купель, малютки орали как резаные – а он даже не захныкал, только удивленно моргал и отфыркивался на манер Левиафана.
По словам отца, купелей было две: одна – серебряный таз с теплой водой, вторая – большая каменная, с неподогретой. И вот, усмехался маэстро Джованни, священник, держа тебя на ладонях, недоуменно смотрел, как ты сердито фыркаешь и отплевываешься, а потом шагнул к холодной – и окунул в