Бенвенуто с благодарностью принял предложение. Несколько дней они жили душа в душу.
Однако уже к концу недели миланец заметил, что с появлением Бенвенуто маркиз стал гораздо меньше обращать внимание на него самого. Пришелец явно преуспевал, а жизнь миланца дала трещину: ныне маркиз толковал лишь о неслыханных успехах этого незваного выскочки. Между тем миланец и рисовал, и лепил, и чеканил ничуть не хуже! – и до самого недавнего времени заслуживал справедливые хвалы и восхищения как его светлости, так и брата его, кардинала, а теперь уже боялся отставки со всеми вытекающими последствиями.
Вообще-то, на взгляд Бенвенуто, миланец был тот еще чеканщик, ваятель и художник. Разумеется, он держал свое мнение при себе; тем не менее между ним и миланцем пробежала черная кошка.
Лишь этим можно было объяснить, что, когда Бенвенуто рухнул в лихорадку и валялся в соседней комнате, в беспамятном бреду осыпая неслыханными проклятиями все сущее и в брани своей опускаясь до самых гнусных предположений, утверждений и обещаний, миланец, недолго послушав, тут же, не будь дурак, побежал к маркизу и все как есть ему пересказал, отдельно отметив, что он, маркиз, занимает в жутких речах постояльца едва ли не главное место.
Через три недели недуга Бенвенуто кое-как встал на ноги – и обнаружил себя в страшной немилости.
Маркиз не хотел его видеть, указания передавал то через начальника канцелярии, то даже через дворецкого. Собственно, указание было одно: доделывай ковчежец и проваливай!
Брат-кардинал вел себя разумнее: не пренебрегал разговором, иногда вздыхал: да уж, такой вот у братца характер… крутоват, дескать.
Болезнь оставила ему ужасно мало сил. Но все-таки он кое-как разделался со всем начатым, с кардинала получил за печать (тот усиленно звал к себе в Рим, суля бездну выгодной работы), с маркиза даже не попытался вытребовать хоть что-нибудь за чудный ковчежец – и уехал.
Подводя черту, он должен был признать, что Мантуя ему очень-очень не понравилась.
Зато теперь, двинувшись домой, он с каждой милей набирался энергии. Чем меньше пространства оставалось между ним и его милой Флоренцией, тем легче ему было жить на свете. Думал он только о том, как обрадуется отец. Предвкушал, как они обнимутся!.. как Бенвенуто начнет рассказывать обо всей этой мантуанской чепухе!.. как дружно будут они хохотать – и над маркизом, и над его братцем-кардиналом, и над завистником-миланцем!.. Сбегутся сестры, смеясь и обнимая, а вечером они соберутся за большим ужином, чтобы болтать и снова радоваться друг другу, – и, пока он торопил лошадь, живые и радостные картины скорого будущего одна за другой скользили перед глазами.
Город показался ему пустоват. Однако час был ранний, и Бенвенуто не обратил на это особого внимания.
Но сразу, как спешился и бросил повод на коновязь, он почуял неладное.
Дом был тих и казался мертвым.
Бенвенуто принялся стучать – сначала в дверь, потом то в одни, то в другие ставни, и, когда наконец загремели изнутри заплоты, ему открыла седая, страшная горбунья, которой он прежде и в глаза не видывал!..
– Что ты тут шляешься! – заверещала она. – Мерзавец, я тебя давно приметила! Я тебя знаю! Что ты здесь таскаешься?! Украсть что-нибудь хочешь?!
– Вы кто? – в оторопи ужаса спросил Бенвенуто. – А где все?
– Кого тебе надо?! – визжала она. – Нет никого, будь ты неладен! Иди подобру-поздорову! Не шатайся тут! Я знаю тебя! Подонок! Убийца! Украсть что-нибудь норовишь! Я тебе украду!..
Она с треском захлопнула дверь и загремела запорами.
Бенвенуто еще стоял на крыльце, когда из-за ограды его окликнула соседка.
– Бенвенуто, мальчик! – плачуще сказала она. – Нет никого у тебя… нет никого больше!..
Это была одна из теток его сверстника Фабио Ланди, он с детства знал их семью.
– Что, все? – спросил он, подойдя к ней.
– Реперата, кажется, жива… Она же не здесь жила?
– Нет, у нее дом в Уньяно… был. А брат, брат мой, Чеккино? Он не приезжал?
– Не знаю… Я не видела, – соседка бессильно пожала плечами и вдруг сорвалась в рыдание: – Тут такая чума, Бенвенуто!.. Такая чума!..
7
Проснувшись, он потянулся, почесал бороду, повернулся на бок и еще некоторое время лежал, приглядываясь: на полу, в квадрате солнечного света суетилась, живя свою сложную жизнь, большая золотисто-черная муха: подхватится, перебежит на три пальца в сторону, потопчется вокруг чего-то невидимого, снова перебежит, снова потопчется…
Улетела.
Он со вздохом сел на постели, зевнул, расстегнул рубаху. Еще немного посидел, размышляя.
Потом позвал:
– Микеле!
Заглянул Микеле.
– Мастера пришли?
– Давно, – кивнул Микеле. – Фелиса уже завтрак готовит.
– Ладно… Давай умываться.
Микеле принес два ведра теплой воды, полотенца. Бенвенуто скинул рубаху, встал в лохань. Микеле лил из ковша; он фыркал, ежился, ворчал, что вода опять как слюни, – а ведь все в этом доме знают, что он любит погорячее, да только никому и дела нет до его предпочтений!..
– Хозяин, – неодобрительно сказал Микеле. – Что-то вам сегодня все не так? Хорошая вода, я же знаю, какую вы любите… Поворачивайтесь!
Всякий раз, как Бенвенуто вставал спиной, Микеле помимо воли смотрел на кривой шрам под правой лопаткой. Увидев его впервые, он испуганно спросил, откуда он. Но хозяин лишь недовольно дернул плечом, выразившись в том смысле, что, если бы он помнил все свои отметины, у него давно бы голова лопнула.
– Вытирайтесь! – скомандовал Микеле, набрасывая на него два полотенца.
Он вынес лохань, шумно опорожнив ее с порога. Вернувшись, некоторое время елозил по полу с тряпкой, вытирая лужи.
– Вытерлись? Давайте! – решительно отобрал полотенца и унес развесить во дворе.
Бенвенуто безвольно сидел на постели, шевеля пальцами босых ног, разглядывая их с такой пристальностью, словно видел впервые, и время от времени о чем-то вздыхая.
– О чем вы думаете, хозяин? – озабоченно спросил Микеле, вернувшись. – Что-то вы сегодня какой-то… Спали плохо?
Бенвенуто поднял голову.
– Бога ради! Иди, иди!.. Дай спокойно одеться!.. Башмаки придвинь сюда! Да не ворчи мне тут, житья от тебя нет!.. Брюзжишь, как столетний старец!
Микеле вышел, недовольно бормоча что-то под нос.
Он и правда плохо спал. То есть не столько плохо, сколько мало. Когда удалось наконец смежить глаза, уснул как убитый, без единого сновидения. Но до того ворочался, вставал, пил воду, снова ложился… Так и ерзал до петухов, вспоминая вчерашнее, переговаривал все заново, будто еще оставалась возможность улучшить уже отзвучавшую речь…
Дело было так: он пришел во дворец после обеда.
Увидев его, герцог обрадовался:
– Бенвенуто! Очень вовремя! Я как раз собираюсь взглянуть, что такое прислал