– Да-да, – покивал дон Дьего. – Непременно, маэстро Бенвенуто, непременно. Мне только нужно немного прийти в себя…
– Что такое?
– Я две недели болел, едва Богу душу не отдал… такая зараза привязалась, думал, уже не встану.
– Да вы что!
– Да, маэстро Бенвенуто, вообразите. И ведь буквально на ровном месте. Спать ложился здоровым, проснулся – ни жив ни мертв!
– Лихорадка?
– Не знаю… Да, лихорадка тоже, но главное, что я не мог проглотить ни куска пищи, меня трясло с утра до вечера… О маэстро Бенвенуто, это было ужасно, ужасно! И врачи, и близкие – все были уверены, что я уже не встану. Сам я ничего не помню, я редко выходил из забытья… но теперь они в один голос твердят, что я беспрестанно бранил какого-то старика, которой пытался затащить меня в свою лодку.
– Лодку?
– Ну да, лодку… Один из пользовавших меня врачей, доктор Францези, предположил, что я читал Данте и в бреду вообразил, что меня тянет к себе Харон.
– Господи! А вы читали?
– В том-то и дело, что нет!.. Представляете, маэстро Бенвенуто? Только позавчера кончилось… но так, что я до сих пор не могу прийти в себя от отвращения и… и меня все время тошнит.
– От какого отвращения?
– Вы не догадаетесь! Я пребывал в полном изнеможении, я умирал и знал, что умираю. Потом я потребовал воды. Принесли стакан, я выпил – мало! Еще принесли – мало! Принесли кувшин – опять мало! А когда в результате я выпил чуть ли не ведро, меня стало с дикой силой рвать. Буквально выворачивать наизнанку. И вместе с этой ужасной рвотой из моего желудка вышел волосатый червь. Вот такой! В четверть локтя!
– Боже!
– Волосы длинные, весь в разноцветных пятнах – зеленые, черные, красные!.. Такая мерзость!.. Я снова потерял сознание, лежал трупом до вечера, а потом вдруг пришел в себя. И вот видите – более или менее ожил… Червя сохранили для врача, он сказал, что никогда прежде не видел ничего подобного. Он полагает, это просто чудо, что я выкарабкался. Можете вообразить? Я уже чувствую себя более на земле, чем на небе. Только ужасная слабость, головокружение и…
– Зачем же вы встали с постели, дон Дьего? – спросил Бенвенуто. – Вам бы полежать!
– Я был должен, должен был вас увидеть. Дело в том, что…
Дон Дьего замялся, нахмурился и стал покусывать слева нижнюю губу, отчего кривился его правый ус.
– В чем же? – нетерпеливо спросил Бенвенуто.
– Ах, видите ли… как бы точнее выразиться, – сказал дон Дьего со странной нерешительностью в голосе. – Ну, в общем, вчера ко мне заглянул Патрицио. Вы ведь знаете Патрицио? – зачем-то добавил он, сморщившись от заведомой никчемности вопроса.
– Еще бы, – хмыкнул Бенвенуто. – Этот басурман еще жив? Что ему понадобилось от умирающего? Не мог три дня подождать?
– Ну видите ли, маэстро Бенвенуто… Дело такого рода… гм.
– О чем речь? – поторопил Бенвенуто.
– Он не то чтобы меня попросил… Даже можно сказать, что он ни о чем таком не просил. Можно сказать даже, что он мне ничего такого и не говорил… Ничего определенного, я хочу сказать. То есть я как бы по своей воле. Ну не совсем по своей, конечно, поскольку маэстро Патрицио все же выразил некоторую обеспокоенность…
– Господи, да в чем дело-то?! – нахмурился Бенвенуто.
– Сам он опасается тревожить вас этими пустяками, – вздохнул дон Дьего. – Поскольку вы… э-э-э… ну, вы понимаете, наверное, по какой причине.
– Честно сказать, не понимаю, – возразил Бенвенуто. – Если он не совершил каких-нибудь новых гадостей… я имею в виду только те гадости, что могли бы напрямую касаться меня… ему бояться совершенно нечего.
– Но…
– Может быть, вы хотите намекнуть, что я, дескать, слишком злопамятен… верно? Так вот: я совсем не злопамятен! нисколько не злопамятен! – настаивал Бенвенуто. – Вот ни на полстолечко! – Он показал дону Дьего щепоть с зажатым кончиком пальца. – То-то я последнее время замечаю, что он…
Бенвенуто добродушно рассмеялся, качая головой.
– Что замечаете?
– Да то, что он даже на рынке мне не попадается! Вот чудеса! Нарочно прячется, что ли? Избегает встреч?
– Не знаю…
– Так вы передайте ему, дон Дьего: нечего ему бояться, совершенно нечего! Что было – то было. Быльем поросло, и точка. Возврата нет.
– Да, но…
– Что?
– Видите ли, его беспокоят некоторые слухи.
– Какие слухи?
– Ну… Как вам сказать. Неприятные слухи. Задевающие его честь.
– Честь? – Бенвенуто так изумился, словно никак не ожидал услышать это слово в применении к маэстро Патрицио. – Какая еще честь? При чем тут честь?
– Его жена…
Дон Дьего замолк, сильно хмурясь.
– Женевра?.. Да что такое, черт возьми! Дон Дьего, что с вами? Что – его жена?
Дон Дьего сокрушенно вздохнул, затем понизил голос и начал говорить.
10
Бенвенуто сидел на чурбаке, привалившись спиной к дощатой стене недостроенной литейной мастерской.
Он хмурился, сопел, брал бороду в кулак и так тянул, словно вознамерился вырвать ее с корнем; не доведя дело до конца, отпускал, хмурился пуще, пристально смотрел в замусоренную вытоптанную землю между собственными стоящими на ней сапогами и то и дело шевелил губами.
Не нужно было иметь особой проницательности, чтобы заподозрить его в занятии сколь бессмысленном, столь и неотвязном – повторять какие-то недавно сказанные слова в попытке сделать так, чтобы они прозвучали иначе, чем на самом деле.
Да, он только что проводил герцога и теперь фразу за фразой перебирал состоявшийся разговор, а добравшись до конца, начинал сначала.
Его, правда, и разговором-то трудно было назвать, так, обмен короткими репликами: Козимо, как обычно, куда-то спешил, его где-то ждали, он заскочил по пути и на минуточку. Двое сопровождавших вельмож даже не стали спешиваться: так и сидели на лошадях за воротами, о чем-то болтая.
И все-таки прозвучало несколько важных, очень важных вещей.
Особенно зацепила его одна фраза. Вообще-то, Козимо произнес ее как будто в шутку, в иронично-доброй интонации, заведомо подтверждавшей ее несерьезность.
Но Бенвенуто она просто резанула!..
Он снова схватил бороду в горсть и уперся взглядом между мысками сапог.
Ему вспомнилось, как он показывал Клименту модель будущей большой застежки папской ризы. Это происходило давно, но было так живо, словно случилось вчера.
Терпеливо дожидаясь своей очереди, он стоял в сторонке, а ювелир Помпео и мессир Траяно совали папе рисунки вариантов будущего изделия. Они надеялись, что какой-нибудь из них вызовет его одобрение и тогда не Бенвенуто, а Помпео получит эту выгодную работу.
Рисунки заказывались лучшим рисовальщикам