И все же, все же!..
Бог не дал ему своих детей. Точнее, Он давал их, но…
Да ну, какие дети. При его-то способе жизни – ну какие могут быть дети?
А когда у него в конце концов появился сынишка, о котором он почему-то помнил… ему хотелось о нем помнить, вот в чем дело… и когда он совсем уж было решил вернуть их с матерью с мызы, куда поначалу отправил… малютке тогда и года не исполнилось… поселить поближе, чтобы была возможность чаще к ним заглядывать… ну, чтобы как захотел, так и приехал… а там, глядишь, и…
Так вот именно в тот раз оно возьми – и вон как обернись. И теперь только вздыхать да разводить руками. Дескать, все под Богом ходим. Бог дал, Бог и взял. И всякое такое.
Может быть, потому он и привязался к Микеле…
В общем, ему не хотелось говорить ничего такого, что несло бы в себе черный зародыш порчи… нет, совсем не хотелось.
И потом: он же помнил себя в его годы. Господи, да он еще хуже был! На четырнадцатом году эта шилохвостка… как ее звали-то?.. Теперь и не вспомнить, как звали… да и надо ли?.. Отец рассвирепел, когда застал их вместе. Он-то, понятное дело, ничего не видел, кроме того, на что смотрел. Что он мог видеть, если весь горел? Вот уж верно сказано: сжигаем страстью. Но она-то? Ей уж под тридцать было… этой, как ее… нет, не вспоминается.
Так что он может ему сказать? Дескать, нехорошо это, Микеле. Так, что ли? Дескать, как ни относись к маэстро Патрицио, но он тоже вполне живой человек и… Гм. Он ни сном ни духом, и… И он вовсе не виноват, что его жена Женевра… та еще сучка эта Женевра!.. гм.
Нет, следует начать как-то совсем иначе. Похоже, тут как в искусстве: если ходить всем известными путями, ничего не сыщется. На торных дорогах сокровища не валяются.
Может быть, рассказать ему о женщинах вообще?..
Но что он сам знает о женщинах?
Понимаешь, Микеле, вот говорят иногда… существует такое суждение…
Мол, женщина – это загадка.
Ах, Микеле, Микеле!.. С этим можно было бы согласиться, но…
Вдруг он вспомнил Катерину.
Катерина?..
Да, Катерина!
Боже, как давно это было!..
Господи, сколько крови она ему попортила!..
Он не любил ее, нет. Но она беспрестанно вынуждала его нервничать. Дергаться. Он то и дело выходил из себя.
Может быть, это и была любовь?..
С другой стороны, другие тоже мотали ему нервы. Трудно вспомнить, которая из них не мотала бы ему нервов.
Женщина – кошка. Мурлычет и ластится. А сама лапой – тырк! Так можно?.. Если так можно, может, можно и так? Тырк!..
Но нет, не так, нет… все-таки не так.
И все же именно в этом отношении Катерина была изумительна!
Она и во многом ином была изумительна!..
Он лепил с нее нимфу. Он для того ее поначалу и взял, чтобы лепить нимфу. Но понятно, что… гм.
Что тут непонятного.
Кажется, она тоже к нему привязалась.
А к нему тогда прилепился Па́оло.
Поначалу он думал, какой хороший парень этот Паоло.
Его старший брат вел дела одного знакомого купца. У Бенвенуто большой бухгалтерии не было, ведь не торговля, просто учитывать, что куда… а Паоло у своего брата-счетовода кое-чего нахватался. Бенвенуто решил его попробовать – и ничего, в целом справлялся, даже преуспевал…
Бенвенуто бросил взгляд на Микеле.
Микеле, так и не дождавшись определенно обращенных к нему слов, нерешительно взялся за ложку. Хлебал осторожно, не позволяя себе сербанья.
Бенвенуто усмехнулся.
Так вот, этот Паоло.
Он ему сразу сказал: так и так, Паоло.
Да. Так и так, мол, дорогой Паоло.
Вижу, ты очень хороший юноша. Ты набожен… беспрестанно бормочешь псалмы…вечно с четками в руках. Молодец. Это я очень одобряю.
Так вот, дражайший Паоло. Ты хорошо ведешь книги, мне нравится. И я вижу, что в Париже тебя некому поддержать. Брат мог бы – но он и сам пока в довольно шатком положении. А ты, повторяю, весьма предан делам веры, и это мне по душе.
Бенвенуто в ту пору работал на Франциска. Работы было много… очень много. Франциск – деятельный король… ему всегда всего мало. Бенвенуто расселился со всем хозяйством в замке Нель: отличное было жилище, натуральный замок, но и там едва хватало места, потому что Франциск заставлял громоздить все новые свои придумки.
Мастеров у него трудилось до двадцати, многих подмастерьев он даже в лицо не знал – эти парижские мальчишки мельтешили по всему дому, едва с ног не сбивали.
Так вот, милый Паоло, тебе неплохо у меня жить, правда? Ты же флорентиец, Паоло, земляк, мы росли на одних улицах, только ты лет на двадцать позже. Я чувствую к тебе истинно родственное расположение. И хочу поддержать. А взамен прошу помочь.
Видишь, сколько у меня толчется народу. Разве могу я положиться на весь этот сброд?.. Безумец был бы я, если бы вздумал на него полагаться. Все эти французские мастера, все эти крикливые подмастерья не вызывают у меня ни капли доверия. Если ты хочешь моей поддержки, позаботься, пожалуйста, о двух первейших вещах.
Во-первых, нужно беречь мое добро. Я тебе все расскажу, все покажу. Дам все ключи. Ты будешь следить, чтобы никто ничего не тянул. За этой швалью глаз да глаз. И сам лишнего не трогай. Ты флорентиец, Паоло, не нужно воровать, я сам тебе дам, в чем нуждаешься.
Во-вторых, видишь эту бедную девушку Катерину? Я держу ее главным образом для надобностей моего искусства. Я леплю горельеф, горельеф ведет себя скверно, он меня уже измучил, измотал до невозможности. А Катерина прекрасная модель, я привык к ней, без нее мне было бы очень трудно. Не дай бог что-нибудь нарушится, без нее я буду как без рук. Кроме того, я человек… ну, ты понимаешь. Между нами существуют некоторые отношения… ну, ты понимаешь. Но даже если она родит мне ребенка, я не стану сильно возражать.
Однако знай, Паоло, что я не желаю содержать чужих детей – да и вообще не потерплю, чтобы мне было учинено такое оскорбление. Если бы кто-нибудь в этом доме оказался настолько смел, чтобы на нее