Бенвенуто так разгорячился, что герцог смотрел на него уже насмешливо: он молчаливо пытался перевести дело в шутку; иначе ему пришлось бы всерьез разгневаться.
Однако Бенвенуто заходился пуще:
– Но знайте, государь мой, что труднейшие работы удаются не только благодаря моему мастерству! Те труднейшие работы, что я делал для короля Франциска, удались еще и потому, что добрый король своим попечением вселял в меня дух и бодрость. А иначе ничего бы не вышло! Он платил мне великое жалованье! Предоставлял столько работников, сколько я требовал! Бывало, на меня трудилось сорок с лишком человек, все по моему выбору!.. Так поверьте же мне, государь мой, и поддержите меня помощью, в которой я нуждаюсь!
– Ну хватит, Бенвенуто! – резко оборвал его герцог. – Судя по запальчивости, ты совсем уж теряешь рассудок! Никто не стал бы говорить мне такое в здравом уме!
– Простите, ваша светлость, – сказал Бенвенуто, поднося ладонь ко лбу, словно хотел придержать нечто, что грозило из него вывалиться. – Простите, я и правда забылся…
– Забылся он!.. – проворчал герцог. – Хорошо, не будем тратить время на ссоры. Лучше скажи, как прольется бронза в голову Медузы, которую Персей поднял в руке?
– Если бы ваша светлость на самом деле обладала знанием искусства, насчет которого вы думаете, что оно есть…
Герцог Козимо возвел глаза к потолку с мученической гримасой, однозначно говорившей: господи, ну как он все это терпит!
– Вы бы не боялись за эту прекрасную голову, – продолжал Бенвенуто. – Скорее, вам следовало бы бояться за правую ступню Персея… видите, как она далеко?
– По-моему, ты просто умничаешь, Бенвенуто! Честное слово, слишком много воли тебе дадено! Но хорошо, я готов потерпеть еще немного. Объясни, почему мне нужно волноваться за эту чертову ногу? Она внизу, бронза должна легко в нее пролиться. А голова поднята бог весть куда. Как там окажется металл?
– Государь, естество огня в том, чтобы идти кверху. Поэтому как раз голова Медузы выйдет отлично. А вниз металл придется проталкивать на шесть локтей силою искусства. Шесть локтей – не шутка! Поэтому я и говорю вашей светлости, что ступня может не до конца наполниться… но я легко поправлю на готовой отливке, ничего страшного.
– Почему же ты не подумал о том, чтобы этого затруднения не было? – хмуро спросил герцог. – Чтобы ступня вышла таким же образом, как, по твоим словам, выйдет голова?
– Пришлось бы строить горн еще больше, – вздохнул Бенвенуто. – Ваша светлость, если бы я мог сделать литейный рукав толщиной в собственную ногу, я бы не знал никаких трудностей. Тяжесть жидкой бронзы сама заставила бы ее течь куда нужно. Но мой рукав не толще двух пальцев. Понимаете?.. В общем, уверяю вас, головы Персея и Медузы выйдут отлично, даже не сомневайтесь, только пятка может подкачать… Но все равно вам не стоит волноваться, это ведь не ахиллесова пята, это будет легко исправить!
15
Ему не спалось, и он злился на самого себя, потому что утро близилось, а день обещал быть долгим и тяжелым.
Время от времени он задремывал, и тогда наплывали самые неожиданные или, сказать точнее, самые привычные образы и мысли.
То ему снилось, что он горько плачет, сожалея, что бросил короля Франциска и уехал из Франции… то пронизывало соображение, что, наоборот, в милую ему Флоренцию он вернулся очень вовремя, а иначе четыре его племянницы, оставшиеся без родительского попечения, пропали бы – или, во всяком случае, претерпели бы много такого, о чем он боялся и думать. То снова накатывала горечь понимания, что за это добродетельное, благостное деяние – спасение племянниц и дальнейшую заботу о бедных девочках – ведь это благостное деяние, как еще его можно назвать? – он не получил достойного воздаяния, а, наоборот, испытал столько зла и обид!.. и так мучился, и так страдал!..
И вдруг снова все переворачивалось, и он смеялся во сне, потому что он завершал Персея, после чего все пережитые им невзгоды должны были обратиться в высшее наслаждение и славное благополучие!..
Тьма сгустилась до непроглядности, в комнату вошел Микеле, а Бенвенуто хриплым со сна голосом сказал укоризненно:
– Микеле, мальчик мой! Ну что ты шатаешься среди ночи! Ведь ты не выспишься, а сколько еще надо записать!
– Хорошо, хозяин, вы правы, я пойду лягу, – ответил Микеле и осторожно притворил за собой дверь.
Он понял, что Микеле ему привиделся, – но сна по-прежнему не было ни в одном глазу.
Он лежал, глядя в потолок и припоминая, все ли сделано.
Ну да, все было сделано.
Недели две назад, набравшись, сколько удалось, бодрости тела и кошелька, уговорив себя, что дело движется к блистательному завершению, он поехал к лесному подрядчику, что занимался сосновым бором Серристори близ Монте-Лупо. Штук восемь штабелей на площадке у конюшни предоставляли хороший выбор. Бенвенуто разжился двумя десятками крепких сосновых бревен средней толщины. Подрядчик обещал привезти их через два дня, но тянул больше недели. Однако он не огорчался, даже был доволен, что поставка задерживается: если бы возы уже пришли, лесины лежали бы во дворе, дразня своей доступностью; тогда он непременно начал бы спешить, как спешил всегда, если мог скорее за что-нибудь схватиться.
Но в данном случае дело спешки не терпело: неторопливо, аккуратно, расчетливо он пядь за пядью одевал воскового Персея глиной.
Это была хорошая глина, отличная глина; он сам нашел ее в урезе ручья недалеко от западной окраины города, неоднократно испытывал в деле, загодя заготовил нужное количество, и она как следует дошла.
Когда привезли наконец сосну, кожух – глиняная оболочка поверх воска – был готов. Однако спешить уже не было возможности: приходилось терпеливо ждать, когда глина по-настоящему высохнет.
Она и высохла – высохла отлично: не дала ни единой трещинки, сухой осталась такой же гладкой, какой была влажной. Выждав положенный срок, по прошествии которого она не могла уже обрести большей твердости, он взялся укреплять кожух железными хомутами.
Несмотря на кажущуюся грубость наковальни, молота, кузнечного горна, это была очень тонкая работа. Отковывать хомуты, сиречь пояса, нужно было точно по форме, нельзя было ошибиться даже на ноготь: при неравномерном натяге железа звонкий глиняный кожух непременно кракнет, безнадежно лопаясь.
Собственно, ничего особо страшного в этом не было, такое случалось и