Когда он подвел его к большому зеркалу, мальчик чуть не упал в обморок.
Но тут же приосанился и горделиво воскликнул:
– О, неужели эта красавица и в самом деле Дьего?
Джианни жил неподалеку. Они вошли во дворик, и Бенвенуто снял покрывало со своей прекрасной спутницы.
Джианни – а он стоял между Юлио и Франческо – вскрикнул, будто его проткнули железом, повис на них, вынуждая согнуться в поклоне, и повалился на колени, так жалобно взывая о пощаде, словно ему прямо сейчас должны были отрубить голову.
– Смотрите, смотрите, каковы бывают ангелы рая! – вопил он. – И хоть они зовутся ангелами, но видите, видите: среди них есть и ангелицы!
И еще горланил:
О ангелица, дух любви,
Спаси меня, благослови!..
Дьего, не будь дурак, совершенно вошел в роль и принялся беззастенчиво пользоваться преимуществами нового положения. Мило смеясь, прелестное создание первым делом подняло десницу, благословив униженного поклонника на папский манер. При этом оно так сладко лепетало нежные слова, что Бенвенуто пробрало морозом – да уж не в самом ли деле парень перевоплотился?
Поднявшись с колен, Джианни возгласил, что папам следует лобызать ноги, а ангелам – щеки, и тут же исполнил означенное намерение.
Получив поцелуй, юноша стыдливо зарделся, что преисполнило его совсем уж чудной прелести…
Много было шума, смеха, художники восхищались красавицами, самой чудной из которых был, конечно же, Дьего, наперебой клялись им в любви и вечной преданности, читали тут же сочиненные сонеты.
Когда подали кушанья, Джианни попросил позволения рассадить гостей по своему усмотрению. Помону (для непосвященных Дьего звался Помоной) он усадил меж двумя другими прелестницами с внутренней стороны стола. Мужчин – с наружной, Бенвенуто напротив Помоны, в самом центре – на том основании, что красота его спутницы заслужила ему великую честь.
Все было прекрасно: на дальней стене нежно красовалось плетенье из живых жасминов, и на его фоне дамы были так хороши, что и не сказать.
Поужинав, принялись за развлечения музыкального характера. Тут неожиданно выяснилось (Бенвенуто и сам не знал), что у его Дьего волшебный голос: поет как райская птица, у него не могло быть соперника, все лишь восхищались. Даже шутливые речи Джианни преисполнились искреннего изумления и уважения к таланту явившейся с Бенвенуто Помоны.
Потом новое дело: Аурелио принялся импровизировать. Он владел своеобразным искусством по любому поводу плести возвышенные, пышные словеса, причем без какой-либо подготовки и сколь угодно долго, так что подчас приходилось останавливать его едва ли не силой, – и вот он принялся восхвалять женщин прямо-таки божественными глаголами.
Однако дамам славословия скоро наскучили, и те две, между которыми сидел Дьего, не обращая ровно никакого внимания на изысканные речи Аурелио, взялись тараторить между собой. Одна трещала, как сама сбилась с пути, другая расспрашивала Дьего-Помону, давно ли это случилось с ней: много ли она поменяла друзей, как долго удавалось задержаться у каждого, богатыми ли были подарки и всякое такое.
Скоро эти идиотки до невозможности надоели Помоне. Не имея возможности от них отделаться, она принялась крутиться и ерзать.
Девушки встревожились: что случилось, может быть, ей нездоровится?
Да, ответила Помона, так и есть, она чувствует неудобство в матке. У нее ощущение, что она с месяц как беременна.
Движимые инстинктивным состраданием и женской солидарностью, галки наложили на Помону руки – и обнаружили, что она мужчина!
Сначала был визг, потом брань, потом хохот, потом грозный Джианни испросил разрешения по-своему покарать Бенвенуто, виновного в непростительной путанице, с гоготом поднял его на руках – он был здоровяк, этот Джианни, – и потребовал кричать хором:
– Да здравствует Бенвенуто! Да здравствует Бенвенуто!..
Потом Джианни получил заказ на сооружение гробницы умершего папы Адриана, живописец Юлио Романо уехал в Перуджу служить тамошнему маркизу, у других тоже нашлись дела, и славное художническое содружество вдруг совсем расстроилось.
Но Бенвенуто скучать было некогда: он уже завел собственную мастерскую. С раннего утра за верстаком: в основном всякая мелочь, но время от времени и серьезные заказы появлялись, да и ему хотелось освоить все многоразличие ремесел и искусств.
Кроме того, он тогда был влюблен в одну девушку. Ее брат подчас приводил Бенвенуто на их виноградник. Там он наигрывал им когда на флейте, а когда и на корнете. И вообще он стал играть больше, чем прежде, когда его заставлял отец. Теперь он с нежной улыбкой вспоминал свое детское упрямство.
А потом один флейтщик из музыкантов папы, услышав игру Бенвенуто, предложил помочь их ансамблю на скором празднике. Они репетировали ежедневно по два часа. А когда наконец сыграли несколько красивейших мотетов, папа заявил, что никогда прежде не слышал столь согласной и сладостной музыки. Он спросил у флейтщика, где тому удалось разжиться таким корнетом для сопрано. Флейтщик ответил, что парня зовут Бенвенуто, но он, скорее всего, откажется от службы: музыке он отдает лишь часы досуга, а так-то он золотых дел мастер.
Папа удивился – редко встретишь человека, способного отвергнуть папские предложения, но не отступил – дескать, все равно пусть явится. Надо еще посмотреть, на что способен, но, если он и в самом деле мастер, у папы найдется столько золотой работы, что сам взвоет…
Бенвенуто вспомнил, что, кажется, именно в ту пору на глаза ему попались небольшие кинжальчики… турецкие кинжальчики. Нужно завтра сказать Микеле, пусть запишет отдельно, а то опять забудется. Рукояти – продолжение клинков, ножны тоже железные, и по всему металлу, без изъятий, насечено множество красивейших листьев, тонко выложенных золотом. Замечательные это были кинжальчики, турецкие… Взяв их за образец, он славно потрудился в новом художестве, но точно скопировать не смог: его получались и красивее, и прочнее турецких. Потому что, во-первых, сталь он насекал глубоко и с пазухой, а у турок так не принято. Во-вторых, турецкие листья – это всегда и только продолговатые гроздья арума и подсолнухи, других они как будто не видят… или им заповедано их изображать, даже странно. И хоть поначалу красиво, но скоро приедается.
А в Италии листва на любой вкус и разными способами: ломбардцы любят листья плюща и ломоноса, тосканцы и римляне – пышные свечи аканта, сиречь медвежьей лапы с ее причудливыми соцветиями, где каждый цветочек будто под куколем. Вдобавок в гуще зелени при известной сноровке можно разместить головки птиц и мордочки зверей, а все вместе говорит о хорошем вкусе и изяществе.
В общем, его кинжальчики выходили