На этой поляне регулярно появляются какие-то странные люди. Нет, в их облике нет ничего подозрительного – обычные горожане, но они зачем-то ходят кругами среди камней, машут то кувалдой, то серпом, а то и коротким мечом и громко произносят непонятные слова… Меч втыкается в землю возле одного из камней, вызывает неподдельное любопытство проходящих мимо детишек, да и взрослые поглядывают на происходящее кто с интересом, а кто и с некоторой опаской. Между тем хождение по кругу продолжается, один из странных посетителей поляны вскидывает к небу обе руки, что-то восклицает, потом кладет к подножию камня – теперь уже понятно, что этот камень находится в центре незримого геометрического узора, – переломленную булку…
Все действие (или представление, как наверняка считает часть прохожих) длится около получаса. Наконец меч извлекают из земли, собирают остальные обрядовые предметы – если понаблюдал хотя бы пару минут, становится ясно, что здесь отправляется или разыгрывается какой-то обряд, – и складывают в сумку. Тот, кто недавно воздевал руки к небу, относит весь скарб в припаркованную неподалеку машину, и участники церемонии расходятся.
Если не обращать внимания на хлеб, лежащий у центрального камня, никто и не догадается, что будто бы случайный каменный узор на взгорке под соснами – на самом деле языческое капище, где проводятся родноверские обряды.
Как и многие другие капища в общественном доступе – например, в московских парках «Лосиный остров» и Битца, – петербургская площадка используется сразу несколькими родноверскими общинами. Кто-то приходит сюда и проводит обряд в дни языческих праздников (скажем, в тот же Велесов день), а кто-то совершает священнодействие еженедельно.
Местные жители настолько к этому привыкли, что уже ничему не удивляются, зато человек со стороны однозначно теряется. Некоторые случайные зрители дожидаются конца церемонии и начинают расспрашивать, а руководители обрядов – волхвы и жрецы – доброжелательно и обстоятельно отвечают. В ответах совсем не ощущается проповеднического пыла, никто не старается обратить зевак в «истинную веру»: люди просто рассказывают о своем духовном опыте.
Конечно, эта идиллическая картина нарушается порой внешними вмешательствами, вплоть до вызова полиции, которую просят «разобраться с непотребствами» (формулировка одного родновера), но в целом языческое славление родных богов, да еще в городской черте, воспринимается сегодня гораздо спокойнее, чем полтора или два десятка лет назад, когда славянское новое язычество вызывало подобие моральной паники. За минувшие годы изменилось многое – и отношение российского общества к современному язычеству, и идеология языческого движения, и поведение самих язычников.
Давайте вспомним, с чего все начиналось, и попробуем проследить в общих чертах историю становления нового славянского родноверия.
В нынешнем отечественном религиоведении принято вести отсчет истории «славянского неоязычества» с 1980-х годов, когда в позднем СССР стали появляться первые язычники-одиночки и когда начали складываться первые общины.
Если понимать смысл выражения «современное язычество» предельно узко («здесь и сейчас»), такая точка зрения выглядит оправданной. Однако при подобном подходе не удается отделаться от ощущения, что славянское родноверие появилось «вдруг» и словно из ниоткуда: раз – и оно возникло, будто по щелчку пальцев. Если же расширить границы современности до первой половины XIX века, когда и зарождалась, собственно, та общероссийская культура, в которой мы во многом живем по сей день, то не замедлит выясниться, что дело обстоит несколько иначе.
Едва в русской культуре наметился интерес к «славянским древностям» (или, можно сказать, сформировался спрос на эти древности) – в качестве условной «рубежной» даты уместно выбрать 1830-е годы, когда уже получили широкую известность «Слово о полку Игореве» и сборник Кирши Данилова с первой подборкой былин, а также сказочные повести Михаила Чулкова и Василия Левшина заодно с ранними сборниками народных сказок, – увлечение «древностями» естественным образом привело и к разысканиям, как писал виднейший отечественный этнограф Александр Афанасьев, «в области древнейшей славянской религии».
Именно тогда о русском и славянском язычестве впервые заговорили за пределами церковных и семинарских стен, именно тогда отдельные эксцентричные личности, вроде Зориана Доленги-Ходаковского, стали объявлять себя язычниками, именно тогда проступили зачатки того социального явления, которое в наши дни обозначается как «современное славянское язычество» (или родноверие). Поэтому уместно, думается, удлинить историю русского/славянского родноверия, которая тем самым получит достаточно четкое разделение на три периода – исходный (бóльшая часть XIX века и начало века XX), период возрождения (со второй половины XX века до середины 2000-х годов) и по-настоящему современный (с середины 2000-х годов).
Эти хронологические рамки вполне соответствуют, на наш взгляд, тем содержательным изменениям, которые происходили в славянском родноверии и которые привели его к сегодняшнему положению в обществе.
У истоков
От родноверов наших дней нередко доводится слышать, что в своих попытках «восстановить родную веру» они опираются на научные материалы. Чаще всего в качестве источников называются (если вообще называются) монографии советского историка Бориса Рыбакова «Язычество Древней Руси» и «Язычество древних славян» – труды, бесспорно, значительные, но изобилующие натяжками и даже откровенными домыслами, – а те родноверы, которые дают себе труд заглянуть в историю глубже рыбаковских реконструкций, обыкновенно указывают на этнографические сочинения XIX столетия. Причем доверие к этим сочинениям у нынешних славянских язычников близко к полному: они практически не подвергают такие тексты критике и как будто руководствуются простым правилом «о чем писали тогда, все правда».
Между тем этнография XIX века была в немалой степени любительской, лишь ближе к концу столетия можно говорить о научности этнографических воззрений и теорий в современном понимании этого термина. Следовательно, безоглядное доверие к таким источникам выглядит не слишком-то разумным, особенно если учесть то обстоятельство, что целый ряд сочинений подобного рода грешит давно доказанным авторским произволом. Но все же язычники продолжают обращаться к этим текстам – сразу уточним, что речь сейчас не о «Велесовой книге», ее мы обсудим чуть позже, – и берут из них подробности для собственной обрядности славления родных богов, а также и сведения о самих богах.
К числу первых «фабрикаторов» древнерусской истории и древнерусской религиозности нужно, безусловно, отнести историка Василия Татищева, составителя «Истории Российской» (1768–1784), которую он то ли придумал, то ли скомпоновал из доступных ему рукописей сразу несколько якобы старинных летописей. Причем сама «История» первоначально писалась на измышленном Татищевым «древленаречии», отголоски которого встречаются порой и сегодня в лингвистических экспериментах отдельных новоязыческих общин.
Да и признанный основоположник российской науки Михаил