Другой поклонник «Велесовой книги», литератор Валерий Скурлатов – по его собственному утверждению, это он запустил в обиход выражение «правая вера», синоним «православия» в языческом понимании, – тоже был причастен к популяризации этого текста в поздней советской массовой культуре. В 1976 году он напечатал в газете «Неделя», имевшей миллионные тиражи, статью о «таинственной летописи», раскрывающей среди прочего и тайны славянской мифологии, а позднее собрал и опубликовал немало читательских откликов в духе «ученые скрывают» и «настоящая история народа замалчивается».
Если коротко, стараниями Щербакова, Скурлатова, поэтов Игоря Кобзева и Сергея Наровчатова и других популяризаторов «Велесова книга» так или иначе вошла в культурный багаж советского человека, причем в том виде, который не предполагал критического осмысления текста (тот же Кобзев требовал скорейшего издания «Велесовой книги» для широкого читателя как «подлинно патриотического сочинения»).
Когда же в ходе «перестройки» были сняты цензурные ограничения, «Велесова книга» наконец попала на книжные прилавки – без указания имени Миролюбова; появились и многочисленные ее «переводы», самым известным среди которых является, пожалуй, вариант Александра Асова (Барашкова).
Этого автора (он заявлял, что в него вселился дух славянского волхва по имени Бус Кресень) в прессе и даже в научной среде до сих пор принято причислять к современным язычникам, однако сами родноверы не считают его своим единомышленником, а кое-кто из них и подавно говорит, что «всякие поделки Миролюбовых, Асовых и других чрезвычайно вредят родноверию» (из публичного выступления одного новоязыческого волхва). Под поделками в данном случае подразумевается не только выполненный Асовым «комментированный перевод» «Велесовой книги», но и авторские ее переложения и «продолжения» – «Песни птицы Гамаюн» и «Книга Коляды». Книги Асова с середины 1990-х годов издавались немалыми тиражами и отчасти оказались, безусловно, той причиной, по которой «славление родных богов» стало своеобразной городской модой.
Этнографические тексты XIX столетия (кое-что издавалось «в извлечениях» и отрывками в хрестоматиях, а кое-что было доступно целиком в центральных библиотеках), «Велесова книга», научная и общественная полемика вокруг нее, патриотическая молодогвардейская (от названия издательства «Молодая гвардия») фантастика 1970-х и 1980-х годов, сочинения Щербакова и Скурлатова, политическая деятельность «русской партии» во власти (если совсем коротко, это неформальное движение за социально-культурное возрождение «русской старины», а материальным его воплощением стал роман-эссе Владимира Чивилихина «Память»), проникавшие через «железный занавес» отголоски западной контркультуры, зарождение новой религиозности (в атеистическом СССР это проявлялось и в интересе к православию, и в увлечении псевдовосточной эзотерикой, и в поиске альтернативных духовных истин) – такова была та обстановка, та питательная среда, в которой вызревало и делало свои первые шаги современное славянское родноверие.
Удар русских богов
В начале 1980-х годов – это личное воспоминание, но его подтвердили сразу несколько человек, учившихся в те годы, – по московским школам прокатилась своего рода эпидемия: ученики старших классов показывали друг другу комплекты открыток с репродукциями работ художника Константина Васильева. Для советских детей, привыкших видеть вокруг живописные изображения пролетарского труда и антивоенные плакаты, эти репродукции были шагом в неизведанное: на них бились с жуткими чудовищами «сильномогучие» богатыри (до пришествия фэнтези и голливудских «ужастиков» было еще далеко), с них смотрели пронзительным взором ведуны и колдуньи, а в пейзажах открывалась какая-то иная древняя Русь, совсем не из учебников. Слово «языческая» тогда было не в ходу, однако, если смотреть из дня сегодняшнего, оно как нельзя лучше отражает впечатления от этих открыток: художник изображал именно языческую Русь.
Конечно, советские школьники нисколько не задумывались о каком-то там язычестве, да и сама религиозная тематика была для них не слишком, мягко говоря, интересна – разве что по контрасту с советской повседневностью; они и не подозревали, что приблизительно в те же годы родноверие пробивало себе дорогу – и в искусстве, как «неведомая Русь», и в литературе, и, самое главное, в обыденной жизни.
Сколько-нибудь стройную хронологию этого процесса выстроить довольно затруднительно, да и вряд ли нужно, поскольку в промежутке с 1980-х по 2000-е годы в славянском родноверии наблюдалось, по сути, броуновское движение различных течений и вероучений, калейдоскоп взаимодействий и конфликтов, слияний и поглощений, расколов и союзов. Поэтому попробуем набросать эту картину, что называется, широкими мазками, не столько по хронологическому принципу, сколько по персоналиям – ибо авторское, индивидуальное начало в отечественном родноверии выражено очень сильно.
Основоположниками современного славянского/русского родноверия принято считать патриарха «языческого социализма» Доброслава (Алексея Добровольского) и волхва Велимира (Николая Сперанского), старейшины общины «Коляда вятичей».
Первый мечтал «возродить русскую нацию и освободить ее от коммунистического ига», практиковал народную медицину, увлекался теософией, но потом, под влиянием книг академика Рыбакова, пришел к язычеству и ратовал за «жизнь в ладу с природой». Поклонялся он не «родным богам», а «тройственной силе» (опять-таки по Рыбакову) народа, родины и природы, но обожествлял и солнце (Ярило). К «васеневскому отшельнику» – он перебрался из Москвы в деревню Васенево в Кировской области – за советами и наставлениями по «правильному ладу» приезжали многие из тех, кто позднее учреждал собственные общины или выбрал индивидуальный путь в родноверии.
Отчасти воззрения Доброслава были откровенно экстремистскими, и некоторые его произведения внесены в Федеральный реестр экстремистских материалов – некоторые, но далеко не все. Делать по этим произведениям вывод о славянском родноверии как таковом, конечно же, неправильно, однако отдельные исследователи, публицисты и журналисты, рассуждая о современном язычестве, предпочитают не замечать, что оно развивается, как и всякое социальное явление, и судят о нынешних язычниках по текстам и заповедям Доброслава – что, разумеется, ведет к пристрастным оценкам, слабо связанным с текущим положением дел.
При всех своих политических предубеждениях Доброслав – важнейшая фигура славянского язычества, «натурфилософ, мистик, идеалист, утопист» (Алексей Гайдуков), тот, кто едва ли не первым провел обряд «раскрещивания», выхода из христианского вероисповедания ради принятия языческого имени, человек, одним из первых, опять же, открыто и официально заявивший о своем выборе в пользу язычества. Поэтому его курган в Васенево – тело Доброслава сожгли по языческому обряду – по сей день является для родноверов местом паломничества.
Коловрат
Предполагается – версии разнятся, но эта выглядит наиболее достоверной, – что именно Доброслав придумал коловрат как главный символ славянского родноверия. Этот восьмилучевой «солнечный круг» появился приблизительно в середине 1990-х годов; рисунки коловрата встречаются в письмах Доброслава, датированных этим временем.
Исследователи полагают, что