Славянская поп-культура и славянский крафт
Не станем слишком уж сильно углубляться в историю, хотя известно, что какие-то ремесленные стилизации под дохристианскую «старину» встречались на ярмарках уже в конце XIX столетия. Сколько-нибудь подробное изложение общей «славянизации» и «паганизации» отечественной культуры потребует отдельной книги, а то и нескольких. Здесь вполне достаточно будет, как кажется, взять за точку отсчета вторую половину XX века – поздний советский период, когда складывались многие культурные, экономические и социальные механизмы, ярко проявившие себя в нынешнем «славянском крафте».
Экономическая теория учит, что спрос рождает предложение, и бесчисленные сегодняшние поделки – амулеты, обереги, украшения, футболки и худи с условно-языческими принтами, шоперы с псевдославянскими орнаментами – появились вовсе не на пустом месте. Должен был возникнуть спрос, коллективная потребность в товарах такого рода. Рискнем предположить, что за возникновением этого спроса стоит современная массовая культура.
С середины 1930-х годов, когда советская идеология сделала резкий разворот, отказалась от «революционного интернационализма» и вспомнила о славном прошлом, которое на протяжении двух десятилетий после революции попросту вычеркивалось, «славянщина» вернулась – и сделалась, по сути, одним из лейтмотивов советской культурной политики. Конечно, советское понимание «народного», в том числе представлений о дохристианской древности, было изрядно «приправлено» идеологическими установками, однако в нем присутствовало и романтическое отношение к «старине», которое, собственно, и вылилось в итоге в появление «славянского крафта».
Государственная пропаганда воспроизводила образы и сюжеты героического прошлого, как исторические, так и легендарные (например, стало принято объявлять реальными историческими личностями былинных богатырей). Эти же образы и сюжеты широко тиражировались в культуре: через литературу, живопись, музыку, кино, через палехскую миниатюру и хохломскую роспись, через изображения на лицевых сторонах конфетных коробок, на обертках конфет и шоколада, на открытках, обложках книг и конвертах грампластинок, на почтовых марках и спичечных этикетках и так далее. Не будет преувеличением сказать, что с конца 1960-х годов советские дети – а к этому поколению принадлежат многие нынешние славянские родноверы – росли и воспитывались в пространстве национальной символики, что не могло не сказаться впоследствии на выборе «славянского» вероисповедания.
Тут, кстати, уместно упомянуть вот о каком любопытном факте: по рассказам многих участников современного фольклорного движения, люди, которые приходят, допустим, заниматься народными танцами или петь народные песни, со временем настолько проникаются этой национальной темой, что зачастую задумываются, а не перейти ли им в язычество. В славянском язычестве они видят еще одно национальное достояние, которое находится «в ладу», вспоминая учение волхва Велимира, с заботой о сбережении культурного наследия, и потому выбор в пользу родноверия оказывается для них естественным. Впрочем, другие участники фольклорных коллективов могут по тем же резонам выбирать, если для них вообще важен вопрос веры, православие как традиционную славянскую религию. Так что однозначно записывать в язычники всех подряд «фольклористов» было бы неправильно, но все-таки увлечение фольклором и «славянщиной» как таковой редко обходится без мировоззренческих последствий.
Однако вернемся к язычеству и его поступательной коммерциализации. В 1980-х годах были опубликованы две научные работы, которые до сих пор считаются этакой «библией» отечественных язычников и которые, поскольку в них было множество иллюстраций с изображением древнеславянских фигур, орнаментов и прочего, заложили материальные основы нынешнего «славянского крафта». Речь о двух трудах академика Рыбакова – «Язычестве древних славян» (1981) и «Язычестве Древней Руси» (1987). Думается, выход этих книг – в период советского книжного голода они сразу сделались знаменитыми, и если кому-то не удавалось их прочитать, то он, по крайней мере, о них слышал – стал тем рубежом, за которым языческая тематика получила прочную «прописку» в большом искусстве и в любительском творчестве, как тогда называли поделки, превратившиеся сегодня в «крафт».
Загадка Збручского идола
В своих книгах академик Рыбаков много писал, в частности, о каменном изваянии, которое извлекли в 1848 году из реки Збруч и которое известно как Збручский идол. Это четырехгранная каменная скульптура высотой 2,7 метра; она увенчана шапкой, а на каждой ее грани имеются резные изображения, расположенные в три яруса: сверху фигуры двух женщин и двух мужчин, в среднем ряду тоже мужские и женские фигуры, внизу же мужское лицо.
Академик Рыбаков сопоставлял этого идола, славянское происхождение которого считается сомнительным, с четырехглавым Свентовитом из языческого храма в Арконе на острове Рюген (в описании Гельмольда и Саксона Грамматика). Более того, по мнению академика, идол – не Свентовит, а бог Род. Эта гипотеза Рыбакова до сих пор популярна среди родноверов, и в родноверском крафте резные копии самого идола и различные его вариации – с приданием ликам верхнего ряда черт Перуна, Макоши и иных «родных» богов, как их воображают язычники, – встречаются довольно часто.
В начале 2010-х годов было высказано предположение, что Збручский идол – не языческая святыня, а позднейшая подделка, своего рода скульптура по мотивам арконского идола Свентовита. Сегодня это предположение, как и выводы академика Рыбакова, в целом опровергнуто, однако, по словам видного отечественного историка Владимира Петрухина, Збручский идол остается уникальным артефактом и загадкой. Но для многих родноверов, впрочем, и для славянской поп-культуры, если судить по обсуждениям в Сети, этот загадочный идол – несомненное свидетельство языческой древности.
На память приходит эпизод из конца 1980-х годов: на востоке Москвы, поблизости от Измайловского парка, собиралось по выходным стихийное торжище – блошиный рынок, на котором среди прочего торговали всевозможными «самоделками» – художники продавали собственные картины, мастера литья выставляли оловянных солдатиков, кузнецы расхваливали кованые подвески, узорные держатели для полок и подсвечники… А на одном лотке расположились небольшие, сантиметров 15–20 в высоту, резные деревянные статуэтки – самые разные: фигурки в африканском и в «восточном» стиле, звери, просто «очеловеченные» ветви. Еще там были плоские маски, которые полагалось вешать на стену, – модные поделки тех лет, – и не только экзотические, но и явно славянские, что-то наподобие родноверских идолов-чуров. Помнится, на вопрос, кого изображает маска с суровым мужским лицом, продавец ответил: «Берендея», но его товарищ, стоявший рядом, поправил: «Перун это, славянский бог».
С тех пор «славянский языческий крафт» успел превратиться в полноценную индустрию, в чем легко убедиться, изучив ассортимент многочисленных эзотерических магазинчиков в интернете и прилавков на исторических (реконструкторских) фестивалях и ярмарках. Причем славянские мотивы в этом крафте легко могут сочетаться со скандинавскими, древнеегипетскими или даже условно-китайскими, поскольку все они подпадают под определения «древнего» и «языческого», а большего поп-культуре и не нужно (в чем убеждает, к слову, и поп-викка с ее разнообразием обрядов, божеств и доступных кому угодно рецептов обретения «сокровенного знания»).
Разумеется, эта поп-культура имеет не только материальное,