– По всей видимости, есть ведьмы, которые так никогда и не находят свой язык, – мрачно продолжала Роуэн. – Которые всю жизнь проводят в поисках. Не могу себе вообразить ничего ужаснее.
– Я и не знала, что такое бывает, – отозвалась Мэнди, которую такая перспектива наполнила новыми опасениями. – Ох как же жаль, что нет никакого теста. Я не до конца уверена, что я поэтическая ведьма, – призналась она. – Любовные письма, которые я все лето писала Кариму, не сработали.
Эффи выпучила глаза:
– Что-что? Ты писала Кариму письма?!
– С тех пор как мы разошлись, всего несколько…
Роуэн сощурилась:
– Сколько именно?
Мэнди прикусила ноготь:
– Я точно не помню… штуки три… или пять… или девять…
– ДЕВЯТЬ ПИСЕМ?!
– Ничего удивительного, что он от тебя шарахается! – расхохоталась Эффи.
– Любовные письма – это выражение чувств, и ничего более. Вот ты, Аттис, ответил бы девушке, если бы она написала тебе любовное письмо?
Смех Эффи стал еще громче.
– Аттис отвечает исключительно на слова «давай свалим отсюда куда-нибудь».
Тот сделал вид, что оскорблен до глубины души, и галантным жестом приложил руку к сердцу:
– Я ответил бы на что угодно, исходящее от такой милой девушки, как ты.
Мэнди зарделась было, но тут же нахмурилась.
– То есть ты хочешь сказать, мне следует написать ему еще одно письмо?
Аттис изо всех сил старался сохранять серьезность:
– Возможно, Карим не из тех парней, которые любят письма.
– Возможно, Карим сейчас ищет способ попасть в программу защиты свидетелей, – фыркнула Эффи.
Они дружно расхохотались. Мэнди тоже засмеялась, закрыв лицо рукой:
– Думаете, после пятого стоило остановиться, да?
На протяжении нескольких минут никто был не в состоянии ничего ей ответить.
Эффи улеглась на пол, довольная в своей неуемности.
– Это будет великий год. Я это чувствую.
На мгновение Анна тоже почувствовала это – внезапной вспышкой спички во тьме, – а потом все снова погрузилось во мрак.
Они двинулись к выходу из швейной мастерской. Она оставалась у них за спиной, чистая и освеженная, и все же едва Аттис прикрыл дверь, как комната за ней стала казаться наполненной тенями, а манекены, точно безголовые стражи, ощетинились портновскими булавками, готовые защищать свое сумеречное королевство.
Он окинул дверь оценивающим взглядом.
– Ты что? – спросила Анна.
– Как ответственный за охрану труда в ковене, я не могу оставить это помещение незапертым. Не думаю, что появление в заброшенной швейной мастерской в подвале школы алтаря и портрета Леонардо Винсента в раме так-то легко будет объяснить, если что.
С этими словами Аттис отступил на несколько шагов от двери и устремил на нее сосредоточенный взгляд. Все произошло медленно, так медленно, что невозможно было сказать, в какой миг дверь исчезла, а вместо нее возникла глухая стена, неотличимая от остальных пожелтевших стен коридора.
– Химера, – слабо улыбнулась Анна. – Думаешь, она будет держаться?
– Ты сомневаешься в моих способностях?
Аттис сделал вид, будто оскорблен в лучших чувствах, однако на его губах продолжала играть озорная улыбка. Вытащив из внутреннего кармана молоток и гвоздь – сколько самых разнообразных вещей он носил с собой на всякий случай? – он принялся вбивать гвоздь в дверной косяк, затем без паузы вытащил из кармана еще один гвоздь и несколькими точными движениями вогнал его в нескольких дюймах от первого. Так он продолжал до тех пор, пока весь косяк не оказался обит.
– Это заряженные гвозди, – пояснил Аттис. – Я зарядил их своей магией для поддержания химеры. Это должно помочь.
– Номер двенадцать, номер четырнадцать… – принялась Мэнди пересчитывать двери. – Тринадцатого номера явно не хватает.
– К счастью для нас, число тринадцать при нумерации помещений и этажей в зданиях нередко пропускают, – сказал Аттис. – Магическое число. Несчастливое число.
– Это хорошо. – Эффи с угрожающим видом похлопала по стене ладонью. – Чем скорее коуны усвоят, что нас следует бояться, тем лучше.
Кровь
В Хаду время утрачивает всякую значимость. Перестает быть чем-то, что мы способны измерить, и превращается в нечто такое, что измеряет нас самих, – нечто, запертое и бьющееся в темных колодцах наших душ.
– Чтобы отыскать Демдайка, пришлось приложить немало усилий, – сказала Селена, набросив на плечи красный шарф и любуясь своим отражением в зеркале.
Подбородок ее был грациозно вздернут, волосы рассыпались по плечам, точно стружки золотистого масла.
– Я думала, вы дружили, – мрачным тоном заметила Эффи, натягивая черные ботинки.
– Я не назвала бы это дружбой. Как бы то ни было, я не видела его тысячу лунных лет, он не поддерживает ни с кем отношений и живет отшельником. Одной Богине известно, что у него сейчас на уме; он всегда был человеком… своеобразным.
Анна уже пришла к умозаключению, что любой, кто носит имя Певец Крови, скорее всего, будет человеком своеобразным. Его имя тревожило ее… Что оно означало? Чем он занимается? Селена туманно пояснила, что он полагался на силу крови, чтобы читать прошлое и будущее, но каким образом?
Анна крепко сжимала в руке книгу с фамильным древом Эверделлов – ту самую, что библиотека дала ей в прошлом году, книгу, которая внутри была девственно-чистой. Повинуясь какому-то импульсу, она решила взять ее с собой. В конце концов, эта книга была их с Эффи прошлым, пусть даже содержимое было из нее изъято. Анна понятия не имела, кто удалил из нее все слова, кто так отчаянно хотел похоронить их семейные тайны.
– Если этот твой Демдайк живет отшельником, – поинтересовалась Эффи, когда они шли по дорожке к такси, которое вызвала Селена, – куда мы тогда едем?
– В парк аттракционов в Ромфорде, – отозвалась Селена таким тоном, как будто это все объясняло.
Они уселись в такси. Селена заняла переднее место рядом с водителем. Не успела машина отъехать, как она уже весело болтала с ним, а он смотрел на нее с таким видом, как будто к нему слетел ангел. Анна уже не раз отмечала, сколько у Аттиса и Селены общего: непринужденное обаяние, магнетизм, способность создавать у собеседника ощущение, что, кроме них двоих, на земле никого больше не существует.
Анна с Эффи молча сидели сзади, глядя каждая в свое окошко. Да, они возродили ковен и даже разговаривали друг с другом целыми предложениями, но разделявшее их расстояние по-прежнему казалось непреодолимым. И дело было не только в том, что между ними произошло, но и в грузе ожиданий оттого, что теперь они должны были быть друг другу сестрами. Это слово казалось