Трое всадников из тех, кого ни разу не выбивали из седла, мчались по равнине, припадая к земле, словно ястребы, их лассо кружились и пели, пели все тоньше и тоньше, и Монарх в большом недоумении, но еще даже не рассерженный, привстал на задние лапы и взглянул на людей и коней с этой огромной высоты. Если правду говорят, что победитель забирает силу жертвы, то эта исполинская грудь, эти лапы толщиной с бычью шею обладали мощью тысячи быков и баранов, которых он одолел в битве.
– Карамба! Ну и медведь! Педро не так уж и приврал.
Пиу! Пиу! Пиу! – полетели лассо. Шшух! Шлеп! – упали они – одно, два, три. Эти люди не промахивались. Три лошади отпрянули в стороны, три веревки натянулись, чтобы удержать за шею одного гигантского зверя. Но ловкие лапы взметнулись быстрее мысли. Веревки соскользнули, однако пришпоренные ковбойские лошади, готовые к встряске, удержались на ногах и понеслись прочь, волоча за собой длинные лассо.
– Эй, Хэл, эй, Лэн! Перехватите его!
Гризли не нравился этот неравный бой, и он побежал к горам. Но проворный мексиканец в серебряной портупее со свистом послал ему вслед свое кожаное лассо, а потом поднял лошадь на дыбы, и меткая петля обвила ногу медведя, а мощный рывок заставил Монарха остановиться. Он коротко и громко рыкнул от ярости и повернулся; огромные челюсти впились в веревку – петля скользнула чуть ли не до ушей – и перегрызли ее, как собака перегрызла бы сухую ветку, так что конь мексиканца только шарахнулся.
Теперь всадники кружили вокруг добычи и выжидали время. Не раз и не два лассо охватывало шею медведя, но он скидывал его, будто играючи. Но потом его снова поймали, теперь уже за лапу, и чуть не повалили весом двух мощных скакунов, и тут уж он вспылил. В нем пробудились старые воспоминания, точнее, старые привычки, восходящие к тем дням, когда он научился отбиваться от тявкающей своры, которая увертывалась от его ударов. Он был уже далеко от сожженных зарослей кустарника, но поблизости оказался один куст, и медведь встал к нему широкой спиной и стал поджидать врага. Охотники гнали оробевших лошадей все ближе и ближе, а Монарх только смотрел и ждал, как когда-то поджидал собак, пока лошади не сбились в кучу, едва не задевая друг друга боками, и вот тогда он обрушился на них, будто лавина. Что устоит под натиском гризли? Земля дрогнула, когда он прыгнул, и затряслась, когда он нанес удар. Три человека и три лошади – и все мешали друг другу. Поднялась густая пыль, и они только поняли, что он ударил – раз, другой, третий! Лошади упали и не поднялись.
– Санта-Мария! – раздался предсмертный крик, и оставшиеся в седле всадники кинулись прочь, чтобы выманить медведя. Погибли три лошади и один человек, еще один умирал – и лишь один уцелел.
– Крак, крак, крак! – загремели пистолеты, и медведь помчался, переваливаясь всей своей огромной тушей, в уютные холмы, а четверо всадников с Келлианом во главе следовали за ним по пятам. Вот они обогнали его, развернулись, встали к нему лицом. Пули нанесли ему несколько ран.
– Не стреляйте, не стреляйте, возьмем его измором! – крикнул Келлиан.
– Измором? Да ты посмотри на Карлоса и Мануэля! Долго ли ждать, когда и остальные полягут рядом с ними!
И пистолеты в руках разъяренных ковбоев палили, пока не разрядились, а Монарх только пускал пену изо рта от ярости.
– Спокойно! Держитесь! – закричал Келлиан.
Его лассо взметнулось в тот миг, когда истребитель коров поднял лапу, и захлестнуло ее.
Пиу, пиу! – засвистели еще два аркана и стянули шею медведя. Если лассо обвивает быка за мощную, как дубинка, ногу, он попался, но гризли только поднял ловкую, как человеческая рука, лапу, которая сужалась к концу, и высвободил ее одним рывком. Но два лассо на шее держали его крепко, и выкрутиться из них он не мог. Лошади, тянувшие лассо, душили его, люди кричали, надвигались, ждали нового случая, и тут Монарх, крепко упершись обеими передними лапами, напрягся, выгнул могучие плечи и, хотя ему было трудно дышать, откинулся назад и потянул за веревки, как Самсон пошатнул столбы дома Ваала [64], и поволок лошадей вместе со всадниками на себя, все сильнее и сильнее – в земле остались длинные борозды, а медведь все волок их и пятился все быстрее и быстрее. Глаза его остекленели, язык свесился.
– Держи его! Не отпускай! – кричали все, и два ковбоя с лассо сошлись вместе, чтобы лучше сопротивляться; тогда Монарх, огромный, ослепленный ненавистью, решил, что пора, и молнией бросился вперед.
Лошади отпрянули от него – но не совсем, второй не хватило всего-то дюйма. Страшная лапа со стальными крючьями скользнула по ее боку. Как невинно это звучит! Но что это означает, лучше не описывать.
Всадники в страхе отпустили лассо, и Монарх, рыча, отфыркиваясь и прихрамывая, поволок веревки за собой в горы, чтобы там спокойно перегрызть их, а остатки доблестного отряда, понуро переругиваясь, потянулись восвояси.
Никто не жалел резких слов. Все проклинали Келлиана.
– Все он виноват. Почему нам нельзя было взять ружья?
– Мы все на это согласились, – был ответ, на что посыпались новые оскорбления.
В конце концов Келлиан побагровел, терпение покинуло его, и он выхватил пистолет, который до этого прятал, и обидчик «получил свое».
Глава 15
Пенный поток
– А теперь что, Лэн? – спросил Лу, когда они тем вечером сидели у костра в полном унынии.
Келлиан помолчал, а потом глаза его блеснули, и он медленно и серьезно произнес:
– Лу, это самый крупный медведь на свете. Когда я увидел его – как он сидел, огромный, как утес, и шлепал лошадей, будто мух, – то прямо-таки восхитился. Он самое великое, что поселил Господь в этих горах. Я мечтал поймать его и раньше, а теперь, Лу, я твердо решил поймать его, поймать живым, даже если на это уйдет вся моя жизнь. Думаю, я и один управлюсь, но, надеюсь, с тобой будет проще. – И в глазах Келлиана засветилась искра, которой нет названия на человеческом языке.
Они разбили лагерь в горах, поскольку на ранчо им больше не были