Открывать новую программу должен был музыкальный номер. Пьеро играл на фортепиано, а Буратино выступал в кордебалете – танцевал с Мальвиной, Арлекином, Артемоном и его собаками. Карабас сидел в зале и кричал «Буратино, синхрон!», пока несчастный бамбино пытался попасть в ритм. Но всё было бесполезно. Буратино уже и сам начал думать, что быть деревянным всё-таки не так уж хорошо.
– Может, всё-таки номер с пиявочками? – в очередной раз с надеждой спросил Дуремар.
Однако хозяин театра не удостоил его ответа и взобрался на подмостки. Закинув бороду на плечо, он схватил Буратино за ногу и яростно застучал ею по полу.
– Просто! Делай! Всё! Со всеми! Одинаково! – прокричал он.
Остальные актёры замерли. Пьеро перестал играть. Мальвина и Артемон взялись за руки, а Арлекин опустил глаза в пол.
Один только Буратино ничуть не смутился – его деревянной ноге было совсем не больно.
Услышав напряжённую тишину, Карабас вдруг спохватился и криво улыбнулся.
– Прости, – неожиданно сказал он Буратино. – Ты в порядке?
Буратино кивнул.
– Давайте перейдём к номеру с жонглированием, – буркнул Карабас и подозвал к себе Дуремара, чтобы он подстраховал артистов.
Труппа выстроилась в живую пирамиду, на самую верхушку которой Карабас заставил залезть Буратино. В руках у него были разноцветные кегли, которые нужно было подбрасывать в воздух. Поначалу всё шло неплохо: пирамида пару раз качнулась, но всё-таки устояла. Буратино почувствовал себя увереннее и наконец попытался жонглировать. Однако он очень быстро выронил первые кегли и, потеряв равновесие, замахал руками. Мгновение – и вот уже вся пирамида рассыпалась. Не сдержавшись, артисты закричали и стали потирать ушибленные места.
Карабас в гневе отвернулся от сцены. Под его руководством в театре всё должно работать идеально, а тут творится чёрт знает что! Возможно, если бы не Дуремар, бедный Буратино всё-таки угодил бы в камин.
– Спокойно, – шепнул на ухо директору Дуремар. – Дышим размеренно. Вдох через нос, вы-ы-ыдох через рот. – Ему хотелось быть как можно более полезным.
Шли дни, репетиции продолжались. Правда, теперь Карабас всё реже заходил в зрительный зал. А когда он являлся туда, то его взгляд пылал злостью. Но Буратино не сдавался. Он пробовал снова и снова. У него должно получиться! Ведь он должен хорошо выступить, чтобы потом купить на вырученные деньги куртку – точнее, куртки! – для папы Карло.
В один из дней Карабасу пришла новая идея. Почему бы не попробовать драматическую сцену? Он усадил Буратино на авансцену, а остальных артистов заставил ходить позади него и мычать, создавая причудливое музыкальное сопровождение.
Сам он вернулся в зал. У него жутко болела голова, и Дуремар приготовил ему компресс и даже притащил таз с горячей водой. Не забыл он и своих любимых пиявок.
– Когда я был поленом, – начал Буратино свой монолог, – я много думал о том, кем хочу стать. Например, комодом или изящной прикроватной тумбочкой, но потом понял, что лучше всего быть собой.
Слушая его, Карабас немного приободрился: возможно, на этот раз его план сработает! Но тут, в самый ответственный, полный драматизма момент, колени Буратино громко скрипнули.
Карабас болезненно поморщился.
– Спокойно! – снова зашептал ему на ухо Дуремар. – Помните про дыхание, синьор. А может… придумать какой-нибудь звуковой номер? Мальчишка тут поскрипит, там поскрипит… И мои пиявочки, – он гордо продемонстрировал банку с ними, – тут пропищат, там пропищат…
И вот тогда-то Карабас громко крикнул:
– Буратино!
Дуремар закрыл открытую банку с пиявками и зашептал:
– Понял, молчу!
– Что с голосом? – продолжал хозяин театра, обращаясь к мальчику. – Умеешь петь?
Буратино пожал плечами, а Карабас взялся за трость и нетерпеливо постучал ей по полу.
– Пьеро! Чтобы завтра была песня! Зажигательная, ненавязчивая и талантливая, разумеется! Понял меня? Или сам знаешь, что будет!
– Что будет? – с интересом уточнил Буратино.
Дуремар ревниво вздохнул, а Карабас поднялся и, постукивая тростью по полу, направился в свой кабинет.
– Ничего хорошего, – надменно бросил Дуремар и, подметая пол своим пальто, засеменил за директором.
Этой ночью артисты театра не спали.
Арлекин ходил по сцене и всё время напевал, но выходило не то. Пьеро подбирал мелодию на мандолине.
– Это грустно! – сказала Мальвина. – Ты разве сам не слышишь?
– Карабас же сказал зажигательно-навязчиво-талантливую… – вздохнул Артемон.
– А эта мрачная! – рявкнул Арлекин.
Пьеро бросил мандолину и окинул взглядом остальных:
– Ну нет у меня сегодня вдохновения!
– А завтра оно тебе уже не понадобится! – с угрозой заметил Арлекин. – Да, Буратино?
Но тот не ответил. Он сидел на сцене и задумчиво вертел в руках ракушку – он увидел её у Мальвины. Буратино так понравилась раковина, что он попросил ненадолго её одолжить. Сейчас его голову занимали совсем другие мысли: он ужасно скучал по дому.
– Буратино! – громче повторил Арлекин, но, когда и это не помогло, он подскочил поближе к его правому уху и протянул: – Бу-у!
Буратино вздрогнул и подскочил на месте.
Арлекин рассмеялся и прыгнул к левому уху:
– Ра-а!
Тут не сдержался и засмеялся сам Буратино – в конце концов, это было попросту щекотно, как тогда, когда папа Карло строгал его из полена.
– Ти? – вдруг подхватил Пьеро на ноту выше.
– Ха-ха-ха-ха-ха!
– Но! – закончила Мальвина, и Пьеро вдруг наиграл быструю мелодию, звонкую и радостную – прямо как смех Буратино!
– Бу-ра-ти-но! – повторил он за ребятами.
И Пьеро снова повторил зажигательный мотив. Ого, кажется, они спасены! Им будет что завтра показать Карабасу!
Глава шестая,
в которой Буратино узнаёт горькую правду
Решение нашлось: сцену возвели прямо на площади, а выход на неё был организован из театрального фургончика, в котором жили артисты и содержался реквизит.
Декорации представляли собой городской пейзаж: дома с черепичной крышей, лавки, мощённые брусчаткой дороги. По краям стояли гибкие шесты для прыжков в высоту. Также на сцене поставили фортепиано.
И вот, когда всё было готово и на площади собралась толпа