– Да! Именно так, направляюсь к женщине.
Лавочник залился противным беззвучным хохотом, кривя физиономию и судорожно дергаясь всеми конечностями. Я с отвращением стряхнул его руку со своего рукава и направился к выходу. Старик торопливо заковылял следом, утирая слезы, вызванные приступом искреннего веселья.
– К женщине! – прокаркал он. – Ха-ха! Вы не первый и не последний выбрали этот путь! К женщине, надо же! Вот и отлично, прекрасно! Ступайте к ней, найдите ее и… убейте! Да, да… вам это легче легкого, проще простого! Ступайте, убейте ее.
Он стоял, занимая собою низкий дверной проем, продолжая разевать слюнявый рот и тыкать пальцем в воздух. Приземистая, ссутуленная фигура со злобным лицом напомнила мне кобольдов [3], бросающихся горящими поленьями в головы святых.
Я равнодушно кивнул.
– Прощайте.
Но он не ответил. Я медленно тронулся в путь. И только раз, оглянувшись через плечо, увидел все ту же картину. Старик продолжал горбатиться у двери своей лачуги, гримасничая с раззявленным ртом и махая руками; его крючковатые пальцы все словно хватали кого-то и с наслаждением душили за горло. Я двинулся прочь и наконец-то выбрался на широкую дорогу, а между тем в ушах продолжали звенеть прощальные крики лавочника: «Ступайте, убейте ее!»
Глава 7
День тянулся мучительно долго. Я бесцельно бродил по городу, почти не встречая знакомых лиц: благородные горожане моего круга из опасения перед холерой либо покинули Неаполь, либо крепко заперлись по домам и не показывались.
Куда бы я ни пошел, повсюду невольно замечал свидетельства ужасных бедствий, причиненных проклятой холерой. Едва ли не на каждом углу навстречу попадались похоронные процессии. Так, возле одного дома я наткнулся на группу мужчин, пытавшихся втиснуть усопшего в непомерно маленький гроб. Отвратительно было смотреть, как они ломали руки и ноги покойного, с каким усилием давили ему на плечи – только кости хрустели. Целую минуту я наблюдал за этим варварством, затем не выдержал и громко сказал:
– Лучше бы вам убедиться, что он точно умер!
Гробовщики удивленно переглянулись. Один из них сипло засмеялся:
– Клянусь телом Господним, если бы он дышал, я бы сам свернул его треклятую шею! Но холера свое дело знает, не промахнется. Смотри!
Он принялся колотить головой покойника, словно деревянной болванкой, о стенки гроба. Меня едва не стошнило от этого зрелища. Я отвернулся и больше не произнес ни слова. Достигнув одной из главных улиц, я увидел горожан, собравшихся в группы и переговаривавшихся между собой вполголоса; эти люди явно были чем-то взволнованы и пребывали в смущении. «Король! Король!» – донеслось до меня.
Все головы разом повернулись. Я остановился и устремил свой взгляд в том же направлении. Торжественно-медленным шагом в сопровождении нескольких господ, державшихся степенно и очень серьезно, к нам приближался бесстрашный монарх, восторженно любимый всеми своими подданными – Умберто Итальянский. Он совершал обход самых грязных мест и закоулков города, где свирепствовала холера – а сам не держал даже сигареты во рту, чтобы защитить себя от заразы. Он шествовал твердой поступью подлинного героя; лицо его было отмечено легкой тенью печали, как если бы тяготы подданных отзывались болью в этом сострадательном сердце. Я почтительно обнажил голову, когда он проходил мимо, и его проницательные добрые глаза осветились улыбкой.
– Посмотрите: какой колоритный седовласый рыбак, – обратился он к своей свите. – Хоть картину пиши!
Я чуть было не выдал себя – еле сдержал порыв броситься вперед, пасть к его ногам и открыть всю правду. Как это нестерпимо жестоко, как противоестественно: мой обожаемый государь прошел мимо и не узнал меня – того, с кем он столь часто проводил время в задушевных беседах. Помню, я каждую зиму наведывался в столицу, и мало кто из гостей на балах в Квиринальском дворце пользовался большим расположением, чем граф Фабио Романи. Я с тупым недоумением спрашивал себя: кто же он, этот Фабио? Галантный щеголь и весельчак, каким я слыл прежде, словно растаял в воздухе – его место занял «седовласый рыбак». Но я все же подавил свои чувства и не решился заговорить. Необъяснимая сила влекла меня, впрочем, как и других любопытствующих, последовать за королем на почтительном расстоянии. Его величество обходил зараженные улицы со столь невозмутимым видом, словно прогуливался в цветущем саду среди алых роз; спокойно заходил он в замызганные лачуги, где умирающие лежали вповалку рядом с покойниками; тихим словом ободрял обезумевших от горя родственников, что сквозь слезы взирали на своего монарха с благодарным изумлением. Тут и там, незаметно для постороннего глаза, в дрожащую ладонь бедняка тайком падала золотая или серебряная монета, а в особо тяжелых случаях король тут же лично распоряжался о помощи. Матери преклоняли колени, протягивая к нему младенцев для благословения, и он после некоторого смущенного колебания, словно сомневаясь, достоин ли, но с бесконечно трогательной, почти отеческой нежностью прикасался к их головам. Одна черноволосая девушка с безумными глазами бросилась на землю прямо на пути короля; она поцеловала носки его туфель, а затем вскочила с торжествующим криком:
– Спасена! Холера не смеет ступать по дороге, где прошел король!
Умберто улыбнулся, глядя на нее снисходительно, как добрый отец на взбалмошную дочку, но промолчал и тронулся дальше. И вот его внимание привлекла шумная толпа у раскрытых дверей одного из самых убогих домишек на улице. Там кипел спор: двое могильщиков, громко перебивая друг друга, сыпали грязной бранью; женщины рыдали, а посреди взволнованной группы высился поставленный дыбом гроб, как бы ожидая своего часа. Один из придворных, сопровождавших короля, опередил его и объявил о его приближении, после чего громкий говор прекратился, мужчины обнажили головы, а женщины подавили рыдания.
– Друзья мои, что у вас за беда? – спросил монарх с необычайной мягкостью.
Повисла неловкая тишина. Могильщики угрюмо и пристыженно потупились. Затем одна из женщин, с пухлым добродушным лицом и покрасневшими от слез глазами, протолкалась сквозь небольшую толпу вперед и заговорила.
– Да благословят ваше величество Святая Дева и все угодники! – воскликнула она звонким голосом. – А насчет беды… Все бы уладилось, кабы эти бесстыжие свиньи, – она ткнула пальцем в могильщиков, – не лезли куда не просят! Готовы человека прикончить, лишь бы не подождать часок. Девушка-то скончалась, ваше величество… А Джованни, бедняга, не отходит от нее: обнял мертвую – и ни в какую! Матерь Божья, подумать только! Труп холерный, а он унести не дает. Силой оттащить – ума лишится, сердешный. Всего часок, ваше величество, один часок… Священник