Король легким повелительным жестом поднял руку. Толпа расступилась, и он вошел в жалкое жилище, где лежало тело, ставшее причиной раздора. Свита последовала за ним; я же, воспользовавшись суетой, примостился в дверном проеме. Открывшаяся глазам картина была столь прискорбна, что мало у кого не сжалось бы сердце. Умберто Итальянский обнажил голову и замер. На бедняцкой постели покоилась юная девушка в расцвете ранней нежной красоты, еще не тронутой безобразным дыханием смерти. Ее почти можно было принять за спящую, когда бы не окоченевшие члены да восковая бледность лица и рук. Поперек ее тела, почти скрыв его под собой, лежал молодой мужчина – так, словно это он упал бездыханным. Я бы даже сказал: он куда больше походил на покойника, если бы не судорожно вздрагивавшие плечи. Руки его мертвой хваткой сжимали девушку, а лицо уткнулось в холодную грудь, где уж больше не билось горячее сердце, способное ответить на ласку. В этот миг золотой луч солнца ворвался в сумрак лачуги и озарил печальную сцену – недвижных возлюбленных на убогом ложе, благородную фигуру сострадательного короля и напряженные лица окруживших его людей.
– Видите, ваше величество? – шепнула женщина, уже говорившая ранее. – С самой ночи, как она умерла, он так и лежит. Будто железом ее оковал – и пальца не оторвать!
Король приблизился и тронул скорбящего за плечо. Голос его величества, исполненный нежной мягкости, прозвучал для присутствующих, точно музыка, внушающая надежду:
– Figlio mio! («Сын мой!»)
Ответа не последовало. Женщины, растроганные простыми ласковыми словами монарха, тихонечко всхлипывали; даже мужчины украдкой смахивали слезы. Король заговорил снова.
– Figlio mio! Это я, твой король. Ты не поприветствуешь государя?
Молодой человек оторвал лицо от груди усопшей возлюбленной и бессмысленно уставился на говорящего. Изможденное лицо, спутанные волосы и безумный взгляд ясно говорили о том, что страдалец долго блуждал в лабиринте ужасных видений и не видел иного выхода, кроме смерти.
– Дай же мне руку! – продолжил король с твердостью военачальника.
Медленно, словно против воли, как бы подчиняясь неведомой силе, юноша ослабил страшную хватку и протянул королю руку. Умберто крепко сжал ее в своей и, глядя прямо в глаза несчастному, произнес очень просто, но с глубокой уверенностью:
– Любовь неподвластна смерти, друг мой.
Юноша заглянул в глаза короля – и его скорбно сжатые губы дрогнули. Он порывисто отнял свою ладонь, а потом залился рыданиями. Умберто ласково обнял бедного парня за плечи, осторожно поднял с постели, затем подозвал одного из слуг и велел увести подальше – безропотного, покорного, как ребенок. Молодой человек продолжал захлебываться слезами, потоки которых спасли его угасавший было рассудок, а то и жизнь. Тихий гул восхищенного одобрения окружил доброго монарха, когда тот проходил через небольшую толпу свидетелей этой сцены. Поблагодарив их непринужденным поклоном, он вышел из дома и подал дожидавшимся снаружи могильщикам знак, что теперь они могут исполнить печальный долг. А затем продолжал свой путь, осыпаемый таким количеством самых нелицемерных похвал и благословений, какие не приснятся и самым гордым завоевателям, урвавшим добычу в сотне жарких сражений. Я смотрел вослед его удаляющейся фигуре, пока она окончательно не скрылась из виду, и чувствовал сердцем: само присутствие подлинного героя – человека, в каждом жесте которого читалось истинное величие, – придало мне сил. Признаюсь, я роялист. Да и кто, будучи в здравом рассудке, не стал бы им под властью такого монарха? Но даже будучи роялистом, я готов способствовать свержению и казни подлых тиранов, будь они хоть сотню раз коронованы! История знает мало монархов, подобных Умберто Итальянскому. Даже сейчас, когда я пережил столько бедствий, мое сердце теплеет при мысли о нем. Образ его воплощает для меня благотворную силу и свет бескорыстной добродетели – тот самый свет, что озаряет прекрасный лик моей родины, заставляя Италию вновь улыбаться, как в годы былой славы. В те дни ее сыны достигали величия лишь потому, что были настоящими. Беда современного общества в том, что мы перестали вкладывать душу во все, что делаем. Редко кто любит работу ради нее самой – мы трудимся лишь ради выгоды. В этом корень всех неудач. Даже друзья едва ли готовы служить друг другу, не преследуя собственных интересов. Правда, встречаются исключения из этого правила, но такие люди за все свои старания получают одну лишь награду – репутацию дураков.
Как только монарх исчез, я тоже покинул место, где разыгралась описанная здесь сцена. Мне вздумалось заглянуть в маленький трактир, где меня сразила болезнь. После некоторых поисков я нашел его. Дверь была отперта. Я увидел толстого трактирщика Пьетро, который все так же протирал салфеткой стаканы, словно ни на секунду от них не отрывался; а в углу стояла та самая деревянная скамья, на которой я лежал и где, как все полагали, умер. Я вошел. Хозяин поднял голову и поздоровался со мной. Ответив на приветствие, я заказал кофе с булочками, а сам развалился за столиком и начал листать газету, пока Пьетро услужливо суетился рядом. Протирая для меня чашку и блюдце, он дружелюбно осведомился:
– Недавно из плавания, amico? Как порыбачили?
Я на мгновение растерялся, но тут же, опамятовавшись, улыбнулся и кивнул.
– Ну, а вы тут как? – спросил я с лукавой улыбкой. – Что с холерой?
Трактирщик горестно покачал головой.
– Святой Иосиф! Лучше и не напоминайте. Люди мрут, словно мухи в медовом горшке. Вот только вчера… клянусь телом Бахуса! Кто бы мог подумать?
Он тяжело вздохнул, наливая дымящийся кофе, и вновь покачал головой, еще печальнее прежнего.
– А что тут было вчера? – спросил я, хотя заранее знал, о чем речь. – Я не местный и жаден до сплетен.
Вспотевший от зноя Пьетро уперся толстым пальцем в мраморную столешницу и задумчиво выводил им какие-то затейливые узоры.
– Вы никогда не слышали о графе Романи? – начал он.
Я помотал головой и склонился над своим кофе.
– Эх! – отозвался Пьетро, тяжко вздохнув. – Это уже неважно… Никакого графа Романи больше нет. Все кончено! А ведь был богачом настоящим, едва ли не ровней самому королю. И вот представьте, с такой высоты упал! Вчера утром отец Чиприано, бенедиктинец, принес его к нам сюда – холерой сразило. Через пять часов Романи был уже мертв… – Трактирщик прихлопнул на щеке комара. – Ай! Мертв, как вот этот zinzara! Да, лежал на вот этой самой скамье, перед вами. Схоронили еще до заката. Это похоже на дурной сон!
– Не вижу ничего особенного, – безразлично откликнулся я, с притворным увлечением намазывая масло на булочку. – Деньги – пустое. Все