– Ты боишься смерти? – спрашивает она, когда мы в тишине лежим на воде, глядя в небо.
Я боюсь не собственной смерти, а смерти тех, кто мне дорог. Боюсь потерять Сида еще раз. Потерять даже во снах.
– Да, – отвечаю в итоге я.
– А я нет.
– Нет?
– Йенс говорит, что тем, кто живет по слову Божьему, не стоит опасаться смерти. Для христиан смерть означает пребывание вдали от тела и дома с Господом. К тому же небо слишком красивое, чтобы его бояться.
– Да, небо красивое.
– В твоем мире небо такое же?
– Конечно.
– Значит, с ним не все потеряно.
– С ним точно не все потеряно.
Я закрываю глаза, ощущая себя маленькой и невесомой и в то же время большой и всеобъемлющей, словно я сама природа, словно я повсюду. Краснота под веками – единственное, что не дает отключиться. А потом Молли резко переворачивается на живот и начинает плескаться. Я ухожу под воду, прячу свои шрамы, но она так увлечена игрой, что ничего не замечает, и я подыгрываю ей – защищаюсь не в полную силу.
Я выхожу из воды первая, одеваюсь, почти не вытеревшись, – хочу поскорее прикрыть тело, а после расправляю для нее полотенце и закрываю глаза. Она ступает в него, и я укутываю ее, обнимая через ткань, совсем как раньше, когда она вылезала из ванны, полной резиновых уточек, пахнущая сладостью детского шампуня.
– Флоренс…
Ее тело дрожит в моих руках. Она съеживается, хватается за полотенце на груди, с силой сжимая его.
– Меня кто-то… кто-то укусил, – шепчет она, не в силах пошевелиться.
По ее ноге течет струйка крови.
– Я посмотрю, ладно?
Я опускаюсь на колени и приподнимаю полотенце.
– Что со мной, Флоренс? Это Бог наказал нас за то, что мы осквернили озеро? Он наказал нас за то, что мы ослушались Йенса?
Я выпрямляюсь, поворачиваю ее к себе лицом и кладу руки на плечи.
– С тобой все в порядке. Слышишь? Нас никто не наказывает.
Ее подбородок дрожит.
– Я умру?
– Нет, Пупс. – Я заправляю ее мокрые волосы за уши и беру лицо в свои руки. – Нет. Все хорошо, слышишь? Тебя никто не кусал. И ничего страшного не произошло. Тебе что-нибудь рассказывали про менструацию?
Она испуганно хлопает глазами. Губы становятся бледными, совсем бескровными. Она синеет. Спокойно! Держи себя в руках. Я женщина, и у меня есть сестра, я знала, что рано или поздно так будет. Вдох-выдох.
Я плохо помню детство, но тот день запечатлелся в памяти. Со мной это случилось в двенадцать. Я вернулась из школы и заперлась в туалете, изучала алые капли с дотошностью ювелира или ученого, а потом вышла из ванной и кинула трусы на стол перед Джейн. Так дерзко и смело, думала я.
– У меня кровь, – заявила я с примесью гордости и возмущения.
Я слышала об этом от девочек постарше, и понимала, что не только я переживаю подобное, и чертовски злилась из-за того, что мамы не было рядом, чтобы рассказать об этом. Джейн, ощутив мой праведный гнев, подошла ближе и прижала к груди. И я, несмотря на то, как я ненавидела ее в то время, позволила ей. После она усадила меня за стол и рассказала все, что знала. Я приняла это как должное. Но Молли не я. Она не такая – вместо сердца у нее не кусок льда.
– Это случается почти со всеми женщинами на планете. – Я растираю ее плечи в попытке поддержать и успокоить. – Менструация начинается, когда тело девочки формируется в тело женщины.
– И у тебя тоже есть?
– Да.
– Бог так наказывает женщин?
– Порой так может казаться, но нет. Менструация – это хорошо, это значит, что твой организм работает как нужно.
– Из меня всегда будет течь кровь?
– Нет, от трех до семи дней. Обычно это происходит в одно и то же время каждый месяц, но ты еще очень молода, поэтому могут быть задержки – это нормально. Ты нормальная. Все хорошо. Нужно отмечать в календаре, чтобы это не было неожиданностью. Я тебе покажу, это несложно.
– Крови будет много?
– Нет, не очень. Это лишняя кровь. Она тебе не нужна.
– Я вспомнила… я читала об этом в книге Левит: «Если женщина имеет истечение крови, текущей из тела ее, то она должна сидеть семь дней во время очищения своего, и всякий, кто прикоснется к ней, нечист будет до вечера; и все, на чем она ляжет в продолжение очищения своего, нечисто; и все, на чем сядет, нечисто» [73]. Я теперь нечистая.
– Нет. Это не так. Тебе могут говорить, что это постыдно и грязно. Так говорят грязные и неправильные люди. А это естественно, как дышать, и в этом нет ничего стыдного и страшного, но ты не обязана рассказывать об этом, если не хочешь. Это личное, и только ты имеешь право решать, с кем и когда хочешь об этом говорить.
– Как же… как же я буду ходить в женский дом и в школу?
– Не переживай. В женском доме много ткани и у нас дома тоже. Мы обязательно что-нибудь придумаем.
– Живот болит. – Она прижимается ко мне и хнычет, совсем как маленькая. Я целую ее в висок, глажу по волосам.
– Знаю, дорогая, знаю. Это пройдет.
5
Утром я просыпаюсь раньше обычного из-за настойчивого мяуканья Августа. Кто бы знал, как я ненавижу этого кота. После сна боль накатывает с новой силой, все ноет от малейшего движения и прикосновения – при ежедневной работе на солнце бледная кожа сгорает, что ни делай. Мышцы ломит и тянет – раньше я не представляла, что их столько в моем теле. Некоторые из них, кажется, я никогда не использовала до начала работы в огороде. Как правило, адвокаты не применяют физическую силу, если хотят оставаться хорошими адвокатами, моя работа – убалтывать людей. Теперь же никто не слушает – мне нужна сила тела, которую окончательно подавило умение решать все умом.
Спустившись на первый этаж, сажусь на ступеньки и не до конца проснувшимися глазами наблюдаю за котом. Мои руки тоже болят