Я подбираюсь ближе, пытаюсь приласкать его, несмотря на то что это причиняет мне боль, и погладить по шерстке. Август отпрыгивает и шипит. Он никогда не нуждался в моих проявлениях нежности. Каким бы глупым я ни считала этого кота, одно он усвоил точно: я его ненавижу.
Он бьет лапой по двери, поворачивается, как бы спрашивая, понимаю ли я, что он хочет сказать. Может, он наконец изъявляет желание сбежать? Я бы с радостью организовала его побег, но Молли не простит этого.
Открыв дверь, вдыхаю прохладный предрассветный воздух – через пару часов полной грудью будет уже не вздохнуть. Август отскакивает как от огня – боится улицы. На крыльце ожидает коробка без опознавательных знаков. Я пробегаю взглядом по соседним домам в тщетной попытке выловить в потемках почтальона.
Я открываю коробку на кухне, Август с любопытством мельтешит под ногами, рассчитывает, что ему что-то перепадет. Коробка заполнена письмами: моими письмами к Питеру Арго. Наверху лежит записка, выведенная изящным почерком из прошлого столетия:
«Если хочешь получить остальные, приходи в церковь.
6
Шаги гулко отдаются в тишине церкви, мягкий свет свечей придает ей мирную, магическую красоту. Полумрак одновременно пугающий и успокаивающий. Несмотря на поздний час, на скамьях сидят прихожане. Одна из них – молодая женщина, ее зовут Сара. Мы работаем с ней на соседних грядках. Она узнает меня, но смотрит сквозь. Возвращается к молитве. О чем именно она просит? Опущенные плечи и голова делают ее такой ранимой, такой трогательной и искренней. О чем бы она ни молила, она хочет этого больше жизни, как хотела когда-то я, стоя на коленях в церкви при больнице.
– Вы пропустили вечернюю службу, мисс Вёрстайл.
Я оборачиваюсь. В черном одеянии преподобный едва различим во мраке, и только белоснежная колоратка выдает его присутствие. Мне требуется пара секунд, чтобы восстановить дыхание и вернуть ясность ума. Не дождавшись ответа, он наполняет из кувшина кропильницу со святой водой, а после отставляет его и подходит ближе.
– Но, если вам нужно Божье слово, я могу сделать для вас исключение.
– Я вас не заметила. Вы меня напугали…
– Разве вы не знали, я вездесущ? – Я не вижу этого, но чувствую, как его рот растягивается в улыбке. – Идемте.
Он поворачивается на пятках и широким ровным шагом двигается по главному проходу. Я следую за ним, ощущая небывалую силу, словно он Моисей, раздвинувший передо мной воды моря. Скамья за скамьей, картина за картиной, и мы оказываемся в его кабинете. В кабинете Патрика.
– Не стоило приглашать меня сюда в присутствии прихожан, – отмечаю я, когда он закрывает дверь. На миг его рука задевает мое предплечье. Я отступаю.
– Только так это и делается. Самое сокровенное прячут на виду.
Он проходит в комнату и опирается на стол, жестом приглашая сесть в кресло перед ним, но я не повинуюсь. Эта комната такая знакомая ранее и такая чужая теперь. От внимательного взгляда преподобного в желудке все сжимается, трепещет, дрожит. Он прожигает меня насквозь, в глазах таится что-то опасное, готовое раздавить, разрезать на части – он способен на это. Возможно, я даже не стану сопротивляться. Разве что немного… Хватаюсь за реальность, пытаюсь встрепенуться, сосредоточиться на предметах вокруг, чтобы не сгореть под его взором.
Подхожу к шкафу и провожу по корешкам. Раньше здесь стояли «Убить пересмешника», «451 градус по Фаренгейту», «1984» Оруэлла, но теперь художественных книг на полках нет – в основном религиозные писания, но книг намного больше, чем в школьной библиотеке. Когда-то в доме с фиолетовой крышей тоже было много книг. Сид думал, я умная, потому что читала их, но не знал главного: их нужно не просто читать, но выносить опыт, не наступая на грабли вымышленных персонажей, однако это мне никогда не удавалось. Патрику – тоже. От воспоминаний болезненно сдавливает горло, и я едва не растекаюсь лужицей по полу.
– Когда-то в нашем доме была большая библиотека, – говорю я еле слышно, расплываясь в улыбке, которую он не видит. Я говорю это не ему – я говорю это себе. – Я покупала книги на деньги, сэкономленные на обедах… – Оборачиваюсь, посылая ему напряженный взгляд. – Теперь полки пусты, и все мои усилия ничего не значили.
– В моем кабинете часто бывают люди – я должен держать лицо. Но дома есть другие книги.
– Другие? Неправильные? Доктор знает об этом?
– Да.
– Конечно же. Преподобному позволено читать, пока остальные гнут спины в поле. Все мы равны, верно? Но некоторые равнее других [74].
Его брови сдвигаются к переносице, что делает его старше и в то же время уязвленнее: маска трескается.
– Художественной литературы в Корке почти не осталось – много лет ею топили камины.
– Корк окружен лесом. К чему жечь книги?
– Как-то Доктор поделился с нами озарением от Господа, согласно которому художественная литература вредна для тех, кто идет по пути Божьему, – она занимает ум и душу выдуманными страстями. – В задумчивости он устремляет взгляд в никуда. – Дерево для Корка более ценный ресурс, чем книги. Но сожжение не должно вас беспокоить. Вы ведь знаете, что есть преступления хуже, чем сжигать книги. Например – не читать их.
– Уверена, что есть преступления хуже, чем быть нечитающим фермером. Например – быть лживым священником.
Я делаю несколько шагов вперед, руками опираюсь на спинку кресла.
– Ты солгал мне.
– Я был вынужден.
Его прямолинейность и отсутствие сопротивления обезоруживают.
– Как тебе верить?
Он отталкивается от стола, огибает его, достает из нижнего ящика коробку и, вернувшись на прежнее место, протягивает мне. С опаской поднимаю крышку – коробка доверху наполнена письмами, подписанными моим корявым почерком, – письмами к Патрику.
– Эти я нашел в доме преподобного, а те, которые оставил у тебя на крыльце, не доставил адресату.
– Почему?
Он не отвечает.
– Это ты отправлял письма Джейн?
– Джейн знала, о чем стоит помалкивать. Питер Арго – ребенок, который точно проболтается. Я не мог рисковать. Если бы кто-то узнал…
– Ты бы перестал быть верным псом Доктора.
Он заводит руки за спину.
– Я не его верный пес, но порой вынужден выполнять его поручения, чтобы оставаться тем, кто я есть, и иметь привилегии, которые я имею.
– Книги?
– В том числе.
Он поджимает губы. Его широкие плечи сужаются, и от того мужчины, способного управлять самим Господом Богом, не остается и следа.
– Ты его боишься?