– Нет.
– Откуда вы знаете?
– Оскар был человеком принципов, пусть странных и понятных только ему. Если он хотел, чтобы девственница родила ему нового мессию, он бы не стал размениваться на иное. Он хотел сбить тебя с толку.
– Почему вы притворились мужем и женой?
– Я любила его. Не только как брата. Этот крест я буду нести до конца жизни.
Я прижимаюсь лбом к исцарапанному стеклу кабинки – лицо пылает.
– Может быть, ты не поверишь, но за эти годы Молли стала мне дочерью, которой у меня никогда не было. Если бы пришлось сделать все то же самое снова, я бы сделала.
– Может быть, и вы не поверите. Но в тот день на кухне в женском доме, когда вы обняли меня, вы стали мне матерью, которой у меня давно не было.
Мы обе выдерживаем тишину, будто сидим за столом и пьем чай.
– Скажи Молли, что я люблю ее и буду скучать.
Я не обещаю ей, что сделаю это, и она понимает, что не сделаю. Не сейчас.
Тишина ее спальни сменяется полной тишиной на том конце провода. Я кладу мертвую трубку. Я больше никогда не увижу ни Хелен, ни Роберта, ни Питера, ни Кеннела.
В сердце натягиваются и рвутся струны – одна за другой, одна за другой…
Эпилог. Принятие
Одиннадцать лет спустя
Она вдыхает соленый воздух. Ветер высвобождает светлые пряди из небрежного пучка на затылке.
– Люблю океан.
– Может быть, тебе надо было становиться моряком, а не ветеринаром?
– Может. – Она подергивает хрупким плечиком. – Жизнь длинная.
– Как же ты оставишь своего принца?
Она расплывается в улыбке и выставляет руку перед собой, любуясь кольцом, – камень блестит, пылает в умирающих лучах солнца.
– Никак не могу привыкнуть, – шепчет она, кладет голову мне на плечо и берет под руку.
Она обручена. Моя малышка обручена. Питер – ее лучший друг детства и с этой зимы официальный жених. И я даже не знаю, кто выпрыгивает из штанов больше от этого события – она или я.
– Миссис Арго благословила нас.
– Правда?
Они ездили в клинику две недели назад, но она не говорила об этом, а я решила не лезть в душу, пока она сама не захочет поделиться.
– Раньше мы и не надеялись, что к ней вернется речь. – Она выпрямляется. – Она спрашивала о тебе.
– И что же ты сказала?
В ее глазах проскальзывает озорной огонек.
– Что ты мутишь с нереально горячим священником.
– Это отвратительно, – фыркаю я и толкаю ее плечом, едва сдерживая смех, и уже серьезно добавляю: – И это не так называется.
– Я сказала, что ты счастлива. Она обрадовалась.
– Бу! – Питер подскакивает сзади, заставляя нас обеих вскрикнуть.
Молли заряжает в него песком.
– Тише, тише. У меня тут кое-что есть.
– Воздушный змей!
– И никакой не змей, – бурчит Питер.
– Я почти дипломированный ветеринар и совершенно точно могу сказать, что это змей.
– Его зовут Вилли.
– И кто так решил?
– Я, потому что отдал за него целое состояние. Вы хоть представляете, какие тут цены?
Молли вскакивает на ноги и отряхивает джинсы.
– Хочу запустить.
– Нет, я первый!
– Почему ты первый?
– Смотри, сколько тут ниточек.
Молли упирает руки в бока.
– Не ниточек, а веревочек. И уж с ними я как-нибудь разберусь. – Она тянется за змеем, но Пит отступает.
– Это вообще-то хвост.
И как эти двое умудряются найти общий язык? Но я рада, что Питер делает ее такой – беззаботной, веселой, счастливой. В Корке ей этого не хватало.
– Как дети малые, – ворчу я, не в силах сдержать улыбку.
– Ну же! – Молли подскакивает ко мне. – Вставай! Запустишь с нами.
– Я посмотрю отсюда.
– Уверена?
– Развлекайтесь, малышня.
– Как скажешь, старушка, – отвечает она и с каким-то странным прищуром говорит: – Все будет супер.
– Все уже супер.
Она убегает за Питом, который позволил змею взлететь.
– И без меня!
Я обхватываю колени, смотря ввысь. Хотелось бы мне так же, как Вилли, уметь летать, взмыть в оранжево-фиолетовое небо под кучевые рваные облака. Тогда я… Впрочем, не сейчас.
В кармане вибрирует телефон, я вижу его имя, и сердце замирает. Оно все еще замирает. Я принимаю звонок и прижимаю телефон к уху, устремляя взгляд вдаль, за горизонт. Если бы только я могла увидеть Корк и новую церковь Святого Евстафия…
– Никак не привыкну к этой штуке. Слишком большой экран и ни одной кнопки.
– Эта штука называется «телефон». Но, если не нравится, могу забрать.
– Нет, Флоренс, мне нравится. Спасибо.
– Как ваши дела, преподобный, помимо трудностей с техникой?
– Думаю, тебя скорее интересует мой разум.
– И что с ним?
– Занят тобой.
Я устало усмехаюсь.
– Это мне известно. Меня больше интересует контекст.
– Самый что ни на есть непристойный.
– Святой отец, после этого разговора вам нужно прочитать Евангелие от Матфея.
– Обязательно, – отвечает он, но не продолжает поддерживать шутку.
– Как Леонард?
– С ним все в порядке.
– А если он передумает? – Я спрашиваю об этом каждый раз.
– Этого не будет. Я в нем уверен, – отвечает он и мягко добавляет, становясь моим Кеннелом: – Я вернусь к тебе, Флоренс, и на этот раз навсегда. Через год. Если быть точнее, через девять месяцев и две недели, как и обещал. Я всегда выполняю обещания.
– Город нуждается в тебе… больше, чем я. Не могу разорвать твою жизнь пополам.
– Она разорвалась пополам в тот день, когда я увидел тебя. Я не отступлюсь. Я не Патрик.
Я качаю головой, пытаясь подавить жжение в глазах.
– Я знаю… знаю, что не Патрик.
– Пока Молли с тобой, ты счастлива и без меня.
– Сегодня – да, но обычно я просто существую.
– Прости меня. За ожидание и за то, что стараюсь быть верен своим клятвам.
– За это я тебя и люблю.
Он замолкает. Я сказала это. Я позволила себе сказать это вслух.
– Я тоже люблю тебя, и поэтому я сделаю правильный выбор. Несмотря на все препятствия и обстоятельства, им будешь ты.
От этих слов слеза, притаившаяся в уголке глаза, течет по щеке.
– Я знаю, Кеннел. Знаю.
– Тебе удалось сделать то, о чем мы говорили?
– Я не выполню это и через сотню лет.
Даже не видя его, я чувствую его желание пронзить меня недовольным взглядом.
– Да, Кеннел. Я попрощалась с Сидом. Он обрел свой покой.
– А ты?
– И я.
– Ты поможешь обрести его мне?
– Через девять месяцев и две недели…
Как только он оторвет эту часть от себя, как это сделала