Пожалуй, я впервые в жизни вижу отца таким обеспокоенным и разговорчивым. Меня это пугает.
– Встал в позу, мол, так дела не делаются. Господи, ну что за болван? Этот город только и живет, что на продажу леса. Что мы будем делать, если они от нас откажутся? Лучше получить деньги позже, чем никогда… – И все в таком духе.
Мать его внимательно слушает, наверное, удивлена такой несвойственно бурной реакции, так же как и мы. За столом в этот вечер говорит только отец. И даже когда все доедают, никто не уходит, боясь накалить и без того непривычную ситуацию. Мы сидим за столом до тех пор, пока отец не выдыхается. Позже мы помогаем маме с посудой и смотрим телевизор. Отец все продолжает вспоминать новые детали, связанные с безобразной, по его мнению, работой твоего отца.
Ровно в девять часов во всех домах Корка отключают электричество. Так происходит всегда, кроме тех дней, когда проводят религиозные собрания (каждый третий вторник месяца). Мы зажигаем свечи. После этого мама пользуется моментом и отправляет меня и Пита в наши комнаты. А потом снова начинает успокаивать отца, а он все равно никак не утихомиривается.
Они сидят на кухне и шепчутся до полуночи. Я знаю это, потому что бессовестно подслушиваю, сидя на лестнице. Они заканчивают молитвой и идут спать. Я прячусь в темноте коридора.
И не знаю, что раздражает меня больше: то, что мне кажется, будто твой отец все же прав, или то, что я могу допустить хотя бы мысль, что он прав, и, следовательно, признать, что мой отец ничего в этом бизнесе не смыслит. Но он занимается лесом всю сознательную жизнь, и у него это получается. Твой же отец пытается применить политику большого города, которая здесь никогда не сработает…
Господи, как же вы меня бесите! Но, с другой стороны, по какой-то непонятной причине я вами восхищаюсь. И это чувство меня раздражает, ведь я не должен быть за вас. Но получается так, что я становлюсь предателем в собственной семье, хотя не делаю ничего плохого. Но даже подобные мысли меня пугают.
Впервые за многие годы я молюсь перед сном. Я не прошу ничего особенного, просто чтобы у тебя и твоей семьи все было хорошо, чтобы вы прижились в Корке. Пожалуй, я хочу слишком многого.
2. Флоренс Вёрстайл
Еще до того как семья собралась за ужином, я сидела на кухне, читая устав. Нет, я не собираюсь писать это слово с большой буквы. Каждый новый пункт повергал меня в негодование, а иногда и в ужас. Казалось, ученики Корка не могли даже в туалет сходить, не нарушив при этом несколько десятков местных правил.
Мэри Элайза Вёрстайл, моя младшая сестренка, которую все зовут просто Молли, вбежала в кухню с очередным рисунком. За ней приполз серый старый кот Август, с которым мы давно не ладили. Увидев меня за чтением, сестра ничуть не удивилась, так как это было моим привычным состоянием.
Я похвалила ее новое творение, после чего снова углубилась в чтение.
– Что это? – поинтересовалась она, с любопытством глядя на белые страницы.
– Это прямое доказательство того, что некоторые книги нужно сжигать.
Сид Арго
Выходные проходят, к счастью, без происшествий. Я делаю уроки, помогаю Питу, а потом мы вместе помогаем маме. На воскресной службе я замечаю тебя, так как настаиваю на том, чтобы мы продвинулись в ряд ближе к Патрику. И действительно, ты с родителями в самом первом ряду. Ты серьезна, сидишь, словно окаменевшая, и даже ни разу не оборачиваешься в мою сторону, хотя, я уверен, знаешь о моем присутствии. Видимо, я задел тебя тогда сильнее, чем показалось. Я решаю, что непременно нужно перед тобой извиниться, хотя не до конца понимаю за что. Лучшим днем недели для этого, как мне кажется, будет среда, после химии, ведь я точно знаю, что ты там появишься.
Но все идет не по плану. На второй неделе выясняется, что тебя определили не только в класс мистера Супайна. И теперь у нас будут общие литература и английский. Я узнаþ́ об этом во вторник, когда ты вваливаешься в класс с красным вырви глаз рюкзаком. На этот раз ты садишься в другом конце класса, но легче от этого не становится.
После того как английский заканчивается, я быстро собираюсь, чтобы, как только ты выйдешь из кабинета, тут же тебя нагнать. Но у тебя есть великолепная способность: смешиваться с толпой или, я бы даже сказал, растворяться в ней.
Когда я выхожу из класса, тебя нигде нет. Тогда я мысленно выругиваюсь и уже не так быстро плетусь к выходу. Но тут, покидая здание, вижу вдалеке твой рюкзак, цвет которого бросается в глаза.
– Слушай, – начинаю я, нагоняя тебя, – не знаю, что я тебе сделал, но что бы это ни было, я искренне прошу прощения. Я не хочу, чтобы ты на меня обижалась, и не хочу, чтобы мы стали врагами.
– Думаешь, мы можем быть врагами? – интересуешься ты с язвительной холодностью. – Будь я твоим врагом, ты бы не знал, куда себя деть.
– То есть ты на меня не обижаешься?
Ты качаешь головой. Я теряюсь, не зная, что делать дальше. Я ожидал куда более долгого разговора. Но даже теперь, когда я выяснил, что ты не обижаешься, меня все равно что-то беспокоит.
Мы идем в тишине. И вдруг ты останавливаешься и выдаешь:
– Значит, так, слушай меня внимательно: ты не обязан меня провожать. Мы никто друг другу. Я просто принесла тебе блокнот, ты просто сказал спасибо. Мы немного поговорили о церкви, а потом ты в пух и прах разнес мою мечту. И это все! Я не злюсь на тебя. Ясно? Потому что таких, как ты, я встречаю чуть ли не каждый день, и, честно говоря, мне на вас плевать. Так что не думай, будто все, что ты там говорил, меня задевает, будто это что-то значит. Потому что это не так. Просто забудь. Сделаем вид, что ничего не было.
– Я так не могу, – бормочу я растерянно.
– И почему это моя проблема? – отзываешься ты безразлично, пряча руки в карманы.
– Почему ты так ведешь себя? Я ведь просто пытаюсь проявить дружелюбие, – говорю я тебе вдогонку.
Ты останавливаешься.
– С чего ты взял, что мне нужно твое дружелюбие?