– Я не знаю, что там делал Гиппократ в своем гробу, но Воинов и Гуревич, как мне удалось достоверно установить, не меньше других скорбели о смерти Сергея Мироновича. Смысл их слов был совсем иным, чем вам сообщили. Сигнал-то поступил, но сигнализация оказалась не в порядке.
Розалия Станиславовна хмыкнула:
– Каким же это образом? Они говорили не на русском языке? Неужели на латыни?
– На русском. Только они говорили о том, что товарищ Киров умер легкой смертью. Мгновенно, не успев ничего понять и почувствовать боли. И что такую смерть он заслужил своим титаническим трудом и беззаветной преданностью делу трудового народа. Вот и все.
Райкомовец, сидящий в углу и до сих пор молчавший, вдруг подался вперед:
– Ну это, знаете ли, тоже сомнительно… Какие-то уловки и увертки… все равно люди радуются смерти товарища Кирова, а легкая она или нет, вопрос десятый. Юлите вы, Павлова, не хотите разоружиться перед партией.
– Я ручаюсь, что в разговоре Гуревича и Воинова была только скорбь по погибшему, – повторила Мура с нажимом, – оба они очень тяжело переживали смерть Сергея Мироновича, и им просто было важно знать, что на его долю не выпало предсмертных мук, которые, как им известно по богатому врачебному опыту, бывают порой очень тяжелы. Смерть товарища Кирова от руки врагов – тяжелый удар для всех нас. Мы все, всем коллективом, глубоко скорбим, – Мура вдруг почувствовала, как на глаза накипают совершенно искренние слезы, – это невосполнимая потеря для города, для всех нас и для каждого ленинградца в отдельности. Мы потеряли великого человека, а он сам лишился долгих и плодотворных лет жизни по вине врагов. Это огромная трагедия для государства, но еще и большое человеческое горе. Каждому из нас Сергей Миронович был сердечно близок, почти родной… Лично я, товарищи, будто потеряла старшего брата, и уверена, что каждый из вас испытывает похожее чувство. Горечь утраты пройдет не скоро, но действительно, немного легче становится, когда знаешь, что дорогой тебе человек по крайней мере не страдал, не мучился. Вот о чем говорили Воинов и Гуревич, а ваш доносчик в случайном порядке уловил слова «Киров», «убийство», «заслужил» – и отсемафорил. Как говорится, слышал звон, да не знает, где он.
За длинным столом воцарилось молчание. Курящие засмолили по новой папироске, отчего по комнате пополз серебристый, как фата невесты, дым. Запахло горечью.
– Ну допустим, – процедил райкомовец из угла, – допустим, что эти уважаемые граждане действительно не имели в виду ничего дурного. Если вы, конечно, считаете, что смаковать, какая смерть лучше, какая хуже, это нормально. Я так думаю, что убийство есть убийство, и когда троцкистская собака стреляет коммунисту в затылок, тут никакого повода для радости не найдешь. Но пусть, хорошо. Речь не об этих болтливых гражданах, а о вас, дражайшая Мария Степановна. Объясните нам, почему вы взяли на себя такую ответственность?
– Какую?
– Не изображайте из себя дурочку! На каком основании вы решили, что сами можете определять, кто враг, а кто нет? Вы обязаны были передать заявление на Гуревича и Воинова в НКВД, и там бы уже разбирались.
– А вы считаете, что секретарь парторганизации – это почтовый голубь? – огрызнулась Мура. – Передаточное звено? Нет, товарищ, это не так. Я имею право проверить поступивший мне сигнал.
– Да? А если вы увидите, как грабят магазин, вы тоже не заявите в милицию, а потом скажете, что просто решили, будто это продавцы пришли на работу пораньше, в три часа ночи, и просто забыли ключ, а потому воспользовались топором?
– Не доводите до абсурда, – буркнула Мура.
– Вы взяли на себя ответственность… – продолжал райкомовец, но Мура уже поняла, что пропала.
Она резко встала и подошла к торцу стола:
– Вы путаете ответственность и самоуправство! – зычно перебила она, в глубине души радуясь, что снова говорит в полный голос, как в юности. – Самоуправство – это преступление, а ответственность я должна на себя брать. Мне это по должности положено, ведь я, черт возьми, ответственный работник! И моя ответственность в том, чтобы не лишать город прекрасного хирурга и уникального, единственного на весь Союз офтальмолога из-за нелепых обвинений вздорной бабы!
За столом повис дым и неловкая пауза. На Муру старались не смотреть, будто она публично обнажилась.
– Где же ваше партийное сознание, Мария Степановна? – наконец отмер председатель. – Прямо страшно слышать от коммунистки такие речи…
– Да уж, дикость какая-то, – поддакнул самый молодой райкомовец, до сей поры не раскрывавший рта, – ответработник не понимает элементарных вещей…
– Это каких это? – Муре было уже на все плевать, хотелось только отсрочить фразу «партбилет на стол».
– Ах, Мария Степановна, дорогая вы моя, – председатель закряхтел совсем по-стариковски, – ну азбучные же истины! Всем известно, что настоящие враги всегда маскируются под хороших работников.
– Чтобы потом так глупо проколоться?
– Мария Степановна, Мария Степановна… Понимать надо, что человек есть человек, а не машина. Как ни притворяйся, а суть не спрячешь. Оголтелая злоба против советской власти точит врага, и нет-нет да и прорвется сквозь оболочку честного труженика, и вы, как бдительный член партии, обязаны примечать такие моменты. Проверять надо, просто так глупость вырвалась у честного человека, или это матерый враг на секунду потерял над собой контроль. Гуревич еще туда-сюда, а в отношении Воинова вы должны были давно насторожиться. Кто он такой, откуда? Каково его социальное происхождение?
Мура пожала плечами:
– Он подкидыш, сирота.
– Это он так пишет в анкетах. А вы должны были задуматься, каким образом в царской России осуществился этот стремительный взлет из сиротского приюта на университетскую скамью!
– В приюте заметили его способности и деньги на дальнейшую учебу собрали по подписке. Потом профессор Архангельский помогал…
Председатель отмахнулся:
– Ах, не рисуйте мне тут сусальные картинки, как буржуи обеспечивали бедным сироткам достойную жизнь. Это сладкая сказочка для дурачков, за которой ваш Воинов скрывает свое истинное происхождение, и будь на вашем месте бдительный коммунист, он бы уже давно вывел на чистую воду этого гражданина.
– Я проверяла, у него все документы в порядке, – сказала Мура.
– А классовое чутье вам на что? – вякнул самый молоденький. Муре показалось, что он впервые участвует в таком серьезном заседании и ему хочется поскорее проявить себя, показать старшим товарищам, на что он способен.
– Вот именно, – кивнул председатель, и молоденький сразу приосанился, расцвел.
Мура молчала, ибо плохо представляла себе, что такое классовое чутье. Если способность уничтожать всех, кто тебе не нравится, то этой способностью она, к счастью, действительно не обладала. А что еще? Зачем чутье, когда существует закон, опирающийся