«Господи, – подумалось ей с тоской, – тридцать секунд разговора, полного сочувствия к погибшему, разговора, который ни на что не повлиял и ничего не изменил, а сколько уже человеко-часов на него потрачено! Зачем? Ради чего?»
– Ну, товарищи, чутье тут потеряно, или присутствует злой умысел, это пусть разбираются соответствующие органы, – подал голос мрачный райкомовец из своего угла, – наша задача решить, имеет ли право человек, покрывающий врагов, еще раз подчеркиваю, не важно, по беспечности или же сознательно, оставаться членом нашей родной партии.
– Я все же не думаю, что Павлова сознательно это допустила, – сказал председатель, и, к своему ужасу, Мура уловила в его голосе заискивающие нотки.
– Да, всего лишь игнорировала прямые указания вышестоящих органов, – хмыкнул мрачный, – взяла, видите ли, на себя ответственность. Которую предлагала нам не путать с самоуправством, а сама же и перепутала. Ну что, товарищи, вопросов у нас с вами на сегодня еще много, а тут случай ясный. Предлагаю голосовать.
Мура поняла, что сейчас быстро, чтобы не сидеть до ночи, поднимутся все до единой руки, ее заставят отдать партбилет, и жизнь на этом будет кончена. Она уставилась в окно, где сквозь узкую щель между тяжелыми бархатными портьерами виднелся серебристый вечер. «В самом деле, поздно, – вздохнула она, – просто белые ночи наступают, вот и не заметно, что рабочий день закончился давным-давно, а сколько народу еще ждет своей участи в приемной… И так на меня слишком много времени потратили».
– Минуточку, товарищи, – вдруг раздался в папиросном дыму негромкий ехидный голос, – одну минуточку!
– Да, товарищ Карпова, прошу вас, – сказал председатель и поморщился.
Розалия Станиславовна встала, выпрямилась во весь свой невеликий рост и поправила камею у горла блузки.
– Прежде чем мы с вами исключим из партии товарища, до мозга костей преданного делу революции, в боях отстоявшего нашу родную советскую власть, настоящую большевичку и… – тут Розалия Станиславовна запнулась, но быстро продолжила, – и верного ленинца, я хочу, чтобы мы с вами вместе ответили на один вопрос.
Она замолчала, а Мура совершенно некстати подумала, почему женские слова коммунистка, большевичка, революционерка, даже марксистка прижились в русском языке и прекрасно себя чувствуют, а «ленинка и сталинка» никак не войдут в обиход. Верный ленинец вполне расхожая характеристика для мужчины, а в женский род нипочем не хочет. Сталинец, правда, тоже не звучит, не используется почти. Недостаточно уважительно, что ли?
«Ладно, – оборвала себя Мура, – об этом в лагере подумаю».
– Итак, товарищи, – продолжала Розалия Станиславовна, постепенно набирая тон, как разгоняется отошедший от станции поезд, – объясните мне, почему у нас ответственность всегда работает против простого человека? Почему острие нашей ответственности всегда направлено на рядового советского гражданина, то есть именно того, кому советская власть должна служить и чьи интересы защищать? Объясните мне этот парадокс.
– А мы и защищаем, выявляя врагов советской власти, – хмыкнул мрачный, – и лично я, товарищ Карпова, не вижу тут никакого парадокса.
– Поясню! Вы хотите наказать товарища Павлову за то, что она не доложила наверх о якобы врагах народа. Но если бы она доложила, а органы бы вдруг разобрались и подтвердили, что никаких вражеских и тем более контрреволюционных выпадов в словах Воинова и Гуревича не содержалось, стояла бы сейчас Павлова перед нами? Получала бы нагоняй за головотяпство, что не разобралась, поверила клевете и отвлекла органы от настоящей работы, а честным труженикам доставила много неприятных минут? Нет, товарищи, не стояла бы она с повинной головой. То-то и оно!
– Бдительность нужна, товарищ Карпова, бдительность! – добродушно заметил председатель. – А это такая штука, что лучше перестраховаться, знаете ли.
– Да, знаю не хуже вашего, – отрезала Розалия Станиславовна, – бдительная санитарка или кто там доносит, не разобравшись в сути дела, бдительный парторг отправляет донос в НКВД, потому что зачем же брать на себя лишнюю ответственность, в НКВД выясняют, что в этом злосчастном разговоре не было ничего криминального, но тоже не хотят брать на себя ответственность и на всякий случай передают дело в народный суд, где судья, может, и хороший, и честный человек, и не дурак, и именно потому, что не дурак, не желает принимать на грудь весь этот ком ответственности, от которого предыдущие инстанции благополучно открестились. Лучше уж влепить гражданам по году лагерей, чем наживать себе проблем. За осуждение брать на себя ответственность не страшно, а за оправдание – страшно, вот в чем, товарищи, беда.
Мура слушала старую большевичку, изо всех сил стараясь, чтобы в душе не вспыхнула и не разгорелась надежда. Ничего не изменится от нежданной защиты Розалии Станиславовны.
– Ну конечно, врага оправдаешь, а он потом теракт на радостях устроит! – усмехнулся молоденький.
– А лишить город двух отличных врачей не теракт, по-вашему? – срезала Розалия Станиславовна. – А вдруг через неделю выяснится, что враги не Воинов и Гуревич, а тот, кто на них донос накатал? А? Вдруг это задача врага была такая – с помощью клеветы уничтожать квалифицированные кадры, чтобы трудящиеся не могли получать медицинскую помощь, а студенты – профессиональные знания в полном объеме? Как мы, товарищи, тогда с вами запоем? Как будем объяснять в обкоме, что выгнали из своих рядов человека, не клюнувшего на удочку врага и сорвавшего его планы?
– Тем более Павловой следовало доложить в НКВД. Там бы разобрались и вывели настоящего врага на чистую воду. Пусть бы в рапорте указала все как есть. Так, мол, и так, поступил сигнал такой-то, а я установила, что Воинов и Гуревич говорили то-то. Как раз не для почтового голубя дело, а для ответственного работника. – Мрачный райкомовец засмеялся, показывая плотные сахарные зубы. – А то вы, Павлова, замяли дело, и как ни крути, а выходит, что враг орудует у вас под носом. Или эти ваши великие целители ведут подрывные разговоры, или санитарка напраслину наводит, чтобы дезорганизовать медпомощь населению.
– Да какой она враг, просто завистливая дура! – вырвалось у Муры.
– Это уж, простите, не вам решать.
– Что ж, товарищи, время и вправду позднее, поэтому предлагаю товарищу Павловой первый раз поставить на вид, – сказала Розалия Станиславовна, – за излишнюю самоуверенность. Мария Степановна у нас кадр проверенный, надежный, жаль лишать партию такого солдата из-за маленькой ошибки. Я лично готова за нее поручиться.
Надежда все-таки вспыхнула в Мурином сердце.
Сквозь эту мучительную надежду и густой папиросный дым она как во сне смотрела на кислые лица райкомовцев, как правые руки их дрогнули, но все же тяжело и неохотно поднялись вслед за председателевой рукой.
Почему Розалия