Ладно, сама она не та фигура, исчезновение которой нанесет академии сокрушительный удар. Будем честны, на клинической и научной работе это вообще никак не отразится. А вот если Гуревича уберут… Мура вздрогнула. Он беспартийный, и вроде бы на бюро удалось доказать, что никакой крамолы он не говорил. Во всяком случае сейчас бюро не вынесло резолюции проверить их с Воиновым, а что дальше будет, куда повернет изворотливая пролетарская мысль и большевистская сознательность – неизвестно.
Мура вздрогнула, будто от мороза. Господи, как ужасно будет, если его возьмут, а она ничем не сумеет помочь, даже передачи собрать не сможет, потому что принимают только от родственников.
Нет, нет, даже думать об этом нельзя, чтобы не накликать беду! Гуревич – уникальный специалист, он нужен людям, в том числе и власть имущим.
Мура вздохнула. Снявши голову, по волосам не плачут, такая, вообще говоря, страшная волна надвигается, что тут бы жизнь сохранить, а зрение – вопрос десятый. Заступаешься за врага – сам враг, так что, когда впереди маячит вполне реальный срок или расстрел, про какую-то там гипотетическую катаракту думать не будешь.
Гуревич охотно обучал молодых докторов и студентов всему, что знал и умел, но, чтобы стать таким же мастером, как он, кроме желания важны и личные качества, и физиологические характеристики. Труд этот такой же, как труд балерины, художника или оперного певца. Если не наделила тебя природа гортанью особого строения, то можешь хоть сто лет учиться вокалу, толку не будет. Зато если наделила, и ты попал в руки опытного педагога, то будешь петь так, что весь мир ахнет.
Лазарь Аронович говорил, что у Кати есть необходимые данные, и был готов заниматься с нею, но девушку выгнали из института, потом запугали до крайней степени, что она теперь голову лишний раз поднять боится и о карьере офтальмолога даже не мечтает. Зато на ее место быстро найдется такой ученик, который сообразит, что зачем стараться, овладевать мастерством, которое, может быть, тебе и не пойдет в руки, если можно написать на своего учителя донос и сразу занять его место. А пациенты потерпят.
Так и прервется цепь, искусство, передаваемое из рук в руки, будет утрачено навсегда.
Розалия Станиславовна призналась, что больше не сможет защитить Муру. И Мура больше не сможет никого защитить. Даже ценой своей должности, даже ценой жизни, все равно не сможет. Что остается?
«Забеременеть! – вдруг тихо и твердо сказал внутренний голос. – Быстро беременей, вставай на учет, бери в консультации справку, что тебе нужно на легкий труд, и тихонько исчезни, не привлекая к себе внимания. Охрана материнства и детства – это у нас пока еще святое. Виктор не захочет? А кто будет его спрашивать? Что он, в конце концов, сделает? Разведется? Ты его тогда выгонишь из комнаты и подвесишь на алименты на двоих детей. Нет, Виктор все же ИТР, считать умеет. И Ниночку он любит, так что полюбит и нового малыша».
Однако кандидат в отцы второго ребенка встретил ее холодно.
– Ты поздно, – процедил он, едва она вошла в комнату, – и табаком несет от тебя, просто кошмар.
– Да, извини. Задержалась на бюро.
– И снова оставила семью без ужина.
Мура пожала плечами. Они говорили тихо, якобы чтобы не потревожить Нину, которая у себя за шкафом якобы спит, но Мура знала, что дочь не спит и все слышит.
– Ой, прости, совсем забыла, – сказала она, примирительно улыбаясь, – но вы же с Ниной нашли выход из положения, не сидели голодные?
– Да, попили чаю с хлебом.
– Ну вот и хорошо.
– Мура, я женатый человек, отец семейства, а из-за тебя вынужден жить, как какой-то безалаберный студент! – шепотом закричал Виктор. – Питаться черт знает чем, самому следить за своей одеждой и бельем.
– Ах, бедный, утомился следить! – таким же еле слышным шепотом огрызнулась Мура. – А я всего лишь стираю и глажу!
– После того, как я десять раз тебе напомню! Давай посмотрим правде в глаза, Мура, ты не справляешься со своими главными обязанностями – жены и матери!
«В принципе – да», – вздохнула Мура и возражать ничего не стала.
– Давно тебе говорю, если сама не успеваешь, подключай Нину, а то такая же неряха растет!
Пожалуй, на сегодня напрасных обвинений было довольно. Сняв ботики, Мура прямо в прокуренном костюме упала на кровать и закинула ноги на железную спинку. Сталь приятно холодила лодыжки сквозь чулки.
– Мария!
– Раз я неряха, чему ты удивляешься?
Виктор вскочил с кресла:
– Нет, я положительно тебя не узнаю! Откуда ты вообще набралась этого хамства? Видит бог, Мария, я не хотел ссориться с тобой, но, согласись, муж имеет право сделать замечание жене, когда остается без ужина! С твоей стороны хватило бы простого извинения, но когда я в ответ получаю такой демарш…
Он картинно развел руками и возвел очи горе.
– Бедный страдалец, – фыркнула Мура и пошевелила ступнями, которые после целого дня, проведенного на ногах, гудели, как трансформаторные будки.
После того, как сегодня в райкоме она буквально прошла по лезвию ножа, Витины наскоки не слишком впечатляли. Кроме того, она сообразила, что если они сейчас крепко поссорятся, то муж не будет приставать до тех пор, пока они не помирятся, точнее говоря, пока Мура не извинится, а она уж постарается оттянуть этот момент. Правда, вопрос со вторым ребенком подвиснет, ну да ничего. Двенадцать лет жили, можно еще пару недель потерпеть.
Встав над ней так торжественно, будто она лежала не на кровати, а в гробу, Виктор все еще негромко, но уже не шепотом вещал, в чем состоят обязанности хорошей жены. Видно, решил, что вреда не будет, если Нина тоже послушает эту познавательную лекцию.
«Господи, я не хочу детей от этого мужчины, – вдруг пришло Муре простое и ясное понимание, – Нину люблю, а больше не хочу».
– Незачем тогда замуж было выходить, если тебе так нравится пропадать на работе! – заключил Виктор.
Мура села и пригладила волосы. Действительно, костюм весь провонял тоской, опасностью и безнадегой, надо умыться и переодеться. Вернуться в лоно семьи,