Если не вышла замуж, делай что хочешь, изобрети лекарство от рака, расшифруй древнюю письменность, открой какой-нибудь закон природы, напиши великий роман, да хоть на Луну слетай, все равно останешься в памяти народной как старая дева, на которую не позарился ни один мужик.
А если вышла замуж и совершила все вышеперечисленное, то оно не в счет, когда дома у тебя беспорядок и супруг несчастный без ужина сидит.
«Черт его знает, но ведь у родителей не было такого, – задумалась Мура, в ванной снимая свой пропахший табаком доспех, – ни разу я не слыхала, чтобы отец маму упрекнул. Наоборот! Только и слышно было: отдохни, переведи дух, полежи. А когда папа сидел без работы, то не вставал в первую позицию, а как-то понимал, кто тут сейчас глава семьи и кормилец. Если не искал, где подкалымить, то дома не гнушался и полы помыть, и белье постирать. Во всяком случае, я узнала, что такое упреки за домашние дела, только когда сама замуж вышла».
Раздевшись донага, она залезла в ванну и ополоснулась холодной водой. Телу стало легче, но зато табачная вонь от одежды стала ощущаться гораздо острее.
Стараясь не шуметь, Мура достала из-под ванной свой тазик, быстренько простирнула блузку и белье и задумалась, что делать с костюмом. Стирать его нежелательно, и в любом случае до завтра не высохнет, а смены у нее нет.
Давно нужно было получить ордер на ткань в партийном распределителе и пошить что-нибудь в закрытом ателье, по должности она имела на это право, но Муре казалось, что все равно она будет выглядеть, как попрошайка. Или того хуже, мошенница, которая боролась за благо всего народа, а получила блага только для себя.
«Ладно, сегодня повешу между оконных рам, авось выветрится, – решила она, – а если нет, пойду завтра по клиникам, проведаю дражайшую Елену Егоровну, узнаю, как поживает она сама и ее доносная муза, и пропитаюсь ароматами лекарств. А лучше на кафедру анатомии к Сосновскому зайду. Там в одну секунду так провоняю формалином, что табака никто не услышит. А формалин что же, рабочий запах, не стыдный. Если Гуревич меня встретит, то поймет, где я была, и ему не будет противно».
Когда она, умытая и свежая, в чистом ситцевом халатике вернулась из ванной, Виктор уже лежал в постели. Мура огляделась. Она с удовольствием провела бы ночь отдельно, но больше подходящих горизонтальных поверхностей в комнате не имелось, равно как лишних подушек и одеял.
Пришлось устраиваться рядом с мужем. Виктор неохотно подвинулся, давая ей место.
– Слушай, Вить, а давай я уйду со службы, – сказала она, ласково гладя его по плечу, – стану домохозяйкой, тогда тебе точно не придется никогда без ужина сидеть.
– Тебе для приготовления ужина необходим целый рабочий день? – буркнул он.
Мура примирительно улыбнулась, хотя в этот момент больше всего на свете ей хотелось взять подушку и опустить на надутое лицо мужа.
– Нет, но дома дело всегда найдется. Будете с Ниночкой у меня каждый день как на параде, чистые, наглаженные… Шить научусь, вязать… – шептала Мура и сама не верила в этот рай, – сыночка тебе рожу… А, Вить?
– И будем вчетвером жить на одну мою получку? – прервал муж ее сладкие мечты.
Приподнявшись на локте, Мура округлила глаза:
– Ой, а разве моя получка имеет значение?
Виктор резко к ней повернулся:
– В каком смысле? Мы втроем на две получки живем очень небогато, а вчетвером на одну вообще ноги протянем. Кроме того, я уже сто раз говорил, что тебе могут дать отдельную квартиру как партработнику, а мне, простому инженеру, – нет. Согласись, такой шанс глупо упускать.
– Да я-то соглашусь, Витя. То есть, получается, моя работа это не просто моя прихоть и бессмысленное занятие, которое отвлекает меня от домашних дел? Значит, я тоже вношу свою лепту в семейный бюджет и благосостояние?
Виктор пожал плечами.
– Получается, – наседала Мура, – как бы скромно мы ни жили, но без моей получки будем жить хуже, чем живем сейчас?
Виктор уставился в потолок.
– Молчание знак согласия, – у Муры вдруг вырвался какой-то искусственный, оперный смех, – а раз так, то убери, пожалуйста, с лица оскорбленное достоинство и с благодарностью принимай ту заботу, которую я сочту нужным тебе оказать. И чтобы я больше никогда не слышала воплей насчет лишней пылинки и недосоленных котлет, ясно тебе?
– Какая муха тебя укусила? Что это за борьба за права женщин в отдельно взятой кровати?
Мура снова засмеялась, на сей раз искренне. Улыбнулся и муж.
– В сущности ты права, Мурочка. Просто порой так хочется семейного уюта, который только женщина может создать, – добрым голосом произнес Виктор, – вот я и придираюсь по пустякам.
Мура напряглась, что сейчас он захочет скрепить мир актом любви, но Виктор только поцеловал ее в губы, отвернулся и почти мгновенно уснул.
Хороший человек, хороший муж, жаль только нельзя рассказать ему про сегодняшнее заседание бюро и вообще поделиться своими опасениями. Мура знала, что услышит в ответ: не болтай, не водись с подозрительными людьми, выполняй вышестоящие указания, и все будет отлично. Забирают строптивых и своевольных, а исполнительным и преданным дают отдельные квартиры и повышают по службе. Но если ее все-таки арестуют, Виктор мигом отречется. Скажет, что предостерегал, предупреждал, а баба дура, не послушалась. А может, просто покается, что сам не донес. Ниночку уговорит тоже отречься, хоть что-то хорошее сделает. Дочь пусть отрекается, ей жить свою жизнь, не нужно вступать в большой мир с грузом родительских ошибок, но, когда родной муж предаст, это, черт побери, обидно. С другой стороны, какая разница? Ну не предаст, начнет бить себя в грудь, что жена ни в чем не виновата, а продолжит уже в тюрьме. Следователь, такой же молоденький, как сегодняшний райкомовец, с таким же деревянным личиком, скажет, дорогой товарищ, точнее, гражданин, вы ведь жили со своей женой, так видели, наверное, чем она занимается, с кем общается, какую почитывает литературку! Не могли вы не знать о ее вражеской деятельности, так почему не сигнализировали в органы? Неужели ставите свое семейное счастье выше интересов партии и всего советского народа? Что это еще за мелкобуржуазное сознание? Сейчас мы его у вас из головы-то выбьем! Кулаками если не получится, так пуля точно поможет.
Так что ладно, не будет она обижаться на мужа. Пусть отрекается, так Нина вырастет с отцом,