Наверное, если бы Владик оказался хорошим человеком, а не подлецом и первая любовь не закончилась бы так бесславно, то Катя, став женой и матерью, совершенно примирилась бы со своим средним образованием. Но жизнь вела ее в одиночное плавание, и хотелось посвятить себя любимому делу, к которому Катя стремилась с детства.
К тому же новое поприще, выбранное наполовину случайно, наполовину от безысходности, вдруг как-то само по себе, без активного Катиного участия, становилось призванием, делом жизни.
Катя влюблялась во фтизиатрию, как влюбляешься в человека. Сначала он может даже оттолкнуть, показаться некрасивым и угрюмым, потом вдруг замечаешь, как он улыбается, потом узнаешь о нем что-то хорошее, потом замечаешь заинтересованные взгляды…
В общем, каждый знает, что такое любовь.
Катя влюблялась в чтение рентгенограмм, в серологические пробы, в радость победы, когда больной после года лечения выписывался с рубцом вместо каверны, в саму атмосферу борьбы, ибо бацилла Коха была настоящим коварным врагом, хитрым и изворотливым, маскирующимся под личиной мнимого здоровья, и врага этого следовало изобличить и уничтожить, пока не натворил бед.
И Кате хотелось быть в первых рядах этой борьбы, командирским, а не сержантским составом.
У Верочки в отделении она впервые почувствовала, каково это – быть нужной людям, ощутила себя не ученицей, а настоящей боевой единицей.
Вера засчитывала Катину помощь как общественную нагрузку, на комсомольских собраниях хвалила ее, как пример истинно коммунистического труда, и агитировала вступить в стройные ряды, но Катя боялась привлечь к себе ненужное внимание. Хотя при восстановлении в институте членство в ВЛКСМ, наверное, очень бы помогло.
В общем, на службе все складывалось как нельзя лучше. От страха заразиться Катя избавилась в первую же неделю, рассудив, что технику безопасности не просто так придумали, и если люди, которые ее соблюдают, не заболели, то и с ней ничего не будет. А потом началась такая интересная работа, что некогда стало бояться.
Опасность более суровая тоже, кажется, исчезла. Никто не вызывал повесткой, не подкарауливал на улице. Оставалось только досадовать на свое малодушие и приступ паники, перевернувший всю их с Таточкой жизнь. Пусть и больше к добру, чем к худу, но совершенно напрасный.
Круг общения у Кати был невелик, но все ее знакомые и сослуживцы оставались на своих местах, и в конце концов она решила, что всемогущество органов несколько преувеличено народной молвой. Да, она пошла наперекор, отказалась стучать, и, наверное, НКВД хотел бы наказать ее за своеволие, но, пока она не совершила никакого преступления, руки у них связаны. Если не лезть в политику и не кричать на каждом углу «Долой Сталина!», то не смогут доблестные чекисты ее прижучить.
Страх ушел, как всегда бывает, когда много работаешь на пользу людям, и Катино воображение рисовало ей упоительные картины, как она получает диплом врача и становится полноправной коллегой Верочки, сама назначает лечение, а сложные случаи представляет на комиссию, и не спеша, добросовестно собирает материал для диссертации (Таточка всегда говорила, что у нее научный склад ума). Катя не совсем представляла себе, что это такое, но Таточке верила.
О том, что официально она замужняя дама, Катя почти не вспоминала.
Так, в трудах и мечтах, проходили дни, и Катя долго не замечала, что в квартире отношение к ней переменилось.
Много лет она прожила в уверенности, что с соседями им с Татой необычайно повезло. Никаких гулящих женщин и вечно пьяных отцов семейства, а что еще надо людям, которые практически живут на работе? К счастью, квартиру, которую они занимали до революции, поделили на две, из этой половины Тамаре Петровне с «девочкой» оставили самую большую комнату, а остальные три уплотнили приличными людьми. Лидия Ильинична, бухгалтер в университете, произвела на Таточку такое хорошее впечатление, что она без борьбы уступила ей почетный пост ответственной квартиросъемщицы. Галю с семейством Таточка не любила, но внешне никак этого не показывала. Катю же перипетии квартирной жизни вовсе не волновали.
Вернувшись домой, она полагала, что станет жить как прежде, тихо и незаметно, но почему-то вышло совсем иначе.
Прежде всего Лидия Ильинична стала набиваться ей в наставницы. По первоначальной версии соседки, бедняжка ушла от мужа из-за его измены, но после того, как Катя, которой не хотелось возводить напраслину на Стенбока даже в таких мелочах, сто раз повторила, что муж ни в чем не виноват, Лидия Ильинична сменила пластинку. Новая легенда гласила, что это муж выгнал жену, потому что она не понимала основных принципов семейной жизни, ибо не судьба была впитать их с молоком матери, а «Тамарка старая дева, что с нее возьмешь?». Оставалось только удивляться, как быстро уважаемая Тамара Петровна превратилась в Тамарку, и стараться впитать в себя поменьше женской мудрости, на которую Лидия Ильинична не скупилась. Катя старалась быть вежливой, но такого пренебрежительного отношения к Таточке терпеть было нельзя, она сделала Лидии Ильиничне замечание со всей возможной аккуратностью, но все равно из бедной девочки немедленно превратилась в «слишком гордую, хуже бабки. Тамарка со своим гонором никого себе не нашла, и ты намаешься. Вот поймешь, кто тебе хотел добра, да поздно будет!»
После этого пророчества соседка перестала с ней здороваться, а Катя наконец вспомнила, что буквально накануне отъезда Таточка и Лидия Ильинична всерьез поссорились.
Катя не вникала в жизнь соседей, но знала, что у Лидии Ильиничны какие-то сложные отношения с сестрой, да в принципе и со всем человечеством, которое на все ее хлопоты и заботы неизменно отвечало черной неблагодарностью.
Она часто изливала душу Таточке, нимало не заботясь, нравится ли той роль утешительницы, но Тата терпела, боясь развязать коммунальную войну.
Зимой сестра как-то особенно распоясалась, что стоило Лидии Ильиничне нескольких бессонных ночей, а Таточке – многих часов соседкиных излияний. Наконец она не выдержала. Когда Лидия Ильинична в очередной раз пожаловалась, что совершенно не спит из-за гнусностей сестры, Таточка сказала: «У меня есть хорошее средство от такой бессонницы, но боюсь, что вам оно не подойдет». Лидия Ильинична, конечно, потребовала рецепт, и Тата после некоторого колебания дала его: «Когда я не могу уснуть от злости или от обиды, я сразу начинаю думать, а нет ли и моей вины? Может быть, я это заслужила? Или просто требовала от человека слишком много? И когда понимаю, что да,