Как жила она? Что будет вспоминать в камере?
Мура отложила карандаш. Детство – то есть воспоминания о нем – подарит ей много счастливых и радостных минут в неволе, так же как и юность, и боевая молодость. В те годы она точно знала, что живет не зря. Когда родилась Нина, она тоже знала, зачем живет, точнее, перестала задаваться вопросами такого рода. Жизнь стала важна сама по себе, какая есть. Горько будет вдали от дочери не знать, как она растет, о чем мечтает, влюблена ли… Сегодня, уходя на работу, она крепче поцеловала Нину, подольше задержала ее в объятиях, и вообще, наверное, не выпустила бы, но дочка с криком «Мама, опаздываю!» умчалась с Петром Константиновичем тренировать Полкана. Мура не сердилась. Она ведь родила дочь для того, чтобы та жила, а не чтобы сидела, пришитая к ее юбке. Ее собственная мама тоже наверняка хотела, чтобы дочка была под ее крылышком, а не гоняла по конспиративным квартирам. Но терпела. Теперь Мурина очередь терпеть.
А с Виктором ей прощаться не хотелось, будто с чужим человеком, Мура даже целовать его не стала. Надо было бы поговорить с ним накануне, предупредить, чтобы не бросал дочь. Он бы в конце концов обещал, но прежде закатил знатный скандал, узнав, что ее вызывают в Большой дом. Весь вечер своим фирменным орущим шепотом распекал бы ее за необдуманное и безалаберное поведение, а «я же говорил!» повторил бы раз двести. А может, и не устроил бы ничего, но самое грустное, что Муре даже утешения его не было нужно.
Зато они хорошо поговорили с соседкой. Элеонора обещала присмотреть за Ниночкой и взять ее к себе, если вдруг что-то случится с Виктором. «Точно так же, как я уверена, что вы возьмете Петю и Сонечку, если вдруг что-то случится с нами», – сказала Элеонора с мягкой улыбкой, и Мура без лишних слов обещала, мимоходом подумав, что, если Виктор откажется принять соседских детей, это будет тот единственный повод для развода, который дочь поймет и одобрит.
Соседка вызвалась проводить ее в Большой дом и подождать, чтобы, если вдруг станет ясно, что Муру помещают в тюрьму, передать ей узел с одеждой. Мура сомневалась в успехе этого предприятия, Большой дом – это не сельская милиция, там множество внутренних коридоров в Шпалерку, так что на улицу выводить ее не будут, и с Элеонорой она не сможет попрощаться. Но в кабинете следователя ей очень хотелось бы знать, что кто-то ждет ее и волнуется.
Она положила в сумочку зубную щетку, ложку, кусочек мыла, чистые трусики и небольшое полотенце и, несмотря на теплый день, накинула поверх пиджака шерстяную кофту. Немного попотеет, но зато будет чем укрываться в камере или под голову положить.
Пальто, боты, несколько смен белья и платье она упаковала в свой вещмешок, побелевший от солнца и непогоды, как старые кости.
Если сотрудники удивились, увидев ее с багажом, то виду не подали, а Мура, поймав свое отражение в большом зеркале вестибюля, только ухмыльнулась. Элеонора Сергеевна права, увидев человека с такой торбой за спиной, любой следователь на рефлексах сообразит, что перед ним старый каторжанин и место его в тюрьме.
Нет, не стоит провоцировать. Хочется, конечно, не делать никому лишних хлопот, а сразу чтобы «все свое ношу с собой», только бог его знает, какие условия в тюрьме. Вдруг ее поместят в общую камеру, а там уголовницы вещи отберут, и пойдет она на этап в лохмотьях. Надо сказать Воиновой, чтобы она ничего не пыталась передать. Это ведь даже опасно, черт возьми, как они сразу не сообразили! Только сунется бедная Элеонора Сергеевна, сразу ей в лоб: «А вы кто такая? Почему интересуетесь? Что у вас в мешке? Пройдемте, гражданка!» Нет, нельзя подвергать ее такому риску из-за старых тряпок. Перед отправкой на этап вроде бы дают свидание, тогда Виктор пусть вещи и принесет. Если он пойдет, не испугается… Нет, пожалуй, перед дочерью ему стыдно будет праздновать труса. От свидания, скорее всего, откажется, заявит, что нет у него ничего общего с врагами народа, но вещи передаст.
Вдруг Муре захотелось написать Гуревичу. Она достала чистый лист, обмакнула перо в чернильницу и долго держала на весу, пока с него не упала в самый центр листа внушительная капля. Получившаяся клякса оказалась вылитым ежиком, Мура пририсовала носик, лапки и яблочко на спинке. Подумала немного и добавила грибочек.
Когда Нина была поменьше, они любили в это играть. Или кляксы разрисовывали, или одна хаотически черкала по бумаге, а вторая старалась увидеть в получившемся переплетении линий что-то осмысленное и несколькими штрихами превратить в настоящий рисунок. Однажды в Нинином изображении отчетливо проявился портрет товарища Сталина, осталось только приделать глаза и трубку. Но Мура испугалась, поскорее превратила его в Бабу-ягу в ступе, хотя для этого пришлось изрядно потрудиться. А потом еще на всякий случай плотно зарисовала в тетрадке следующий лист. А потом все равно сожгла тетрадку в печке. Это еще было травоядное время, сажали гораздо меньше, но люди уже тогда предпочитали не нарываться.
«Вот и дожили, ручки-ножки съежили», – вздохнула Мура, подрисовывая ежику в фарватере маленькую дочку.
Нет, писать нельзя. Любое самое личное письмо врага народа превращается в документ террористической ячейки. Плохо придется Гуревичу, если у него найдут ее корреспонденцию.
Нельзя общаться с Лазарем Ароновичем, да и не нужно. Что она может сказать ему? Что у нее сердце замирает и ноги подкашиваются, когда она его видит? Что однажды он ей приснился, и она проснулась в слезах от счастья? Что больше всего на свете ей хотелось бы быть с ним рядом и беречь его чудесные руки, и рожать ему детей с отцовскими глазами, темными и бархатистыми, как крымский виноград? Что если бы только она была одна и отвечала только за себя, то без колебаний разделила бы его судьбу? Все это очень мило, но «если бы» не считается.
У нее дочь, которой она не имеет права подать пример измены. Жизнь меняется, женщина освобождается из патриархальных пут, но измена остается изменой, а разврат – развратом. Мура не верила в бога, но украдкой молилась, чтобы Нина была счастлива как женщина, чтобы вышла замуж за своего первого мужчину и прожила с ним всю жизнь. Будущая профессия дочери волновала ее гораздо меньше. Карьера, в конце концов, зависит от