И еще один фактор безжалостно врывается в эту нехитрую жизненную арифметику. Чтобы дочь выросла достойной женщиной, мать должна вести себя достойно. Хранить, так сказать, семейный очаг, хоть от этого штампа уже тошнит, но должна. Никакие беседы, никакие окрики и даже побои не заставят дочь ценить семейные узы, если их не ценит мать. Никакими хорошими словами плохое дело не прикроешь.
Но увидеть Лазаря Ароновича можно.
Мура решительно встала из-за своего могучего, как бруствер, стола, пригладила волосы и вышла из кабинета, расплывчато сообщив секретарше, что она «на территории».
Солнце заливало больничный двор, отражаясь в окнах, нагревало скамейки так, что не присядешь, яркие цветы на клумбах чуть пожухли под его лучами, но эти едва уловимые предвестники увядания не портили ослепительной красоты позднего лета.
Осень скоро подойдет сухими шелестящими шагами, объявит о себе тоскливым криком улетающих птиц, укроет землю золотом и туманом, но сейчас лето, и ничего еще не поздно.
«Как же глупо было бы просидеть в кабинете весь последний день!» – подумала Мура весело и опустилась на скамейку, с которой только что вспорхнула стайка курсантов, поэтому она оказалась не сильно горячая, а просто теплая и приятно пахла деревом и краской.
Зажмурившись, Мура подставила лицо солнцу и загадала, что если сейчас Гуревич вдруг выйдет на улицу, увидит ее и подойдет, то все будет хорошо. Ее сегодня не арестуют, и вообще прекратится это безумие с уничтожением врагов, которые не сдаются.
Так она просидела минут десять. Под горячим солнцем мысли текли медленно, как лава. Лазарь Аронович не появился.
«Ну и правильно, что он не подошел, – хмыкнула Мура, – никто меня не отпустит, размечталась. Что-то другое надо было загадать! Антипову раскрыли, молодцы, но террорист-одиночка кому нужен? Для повышения по службе и премий надо выявить сеть, добраться до самого сердца троцкистского логова, и я на эту роль подхожу лучше всего».
Мура встала. От солнца голова немного кружилась, она пошатнулась, но сразу выпрямилась и пошла дальше в глазную клинику, на ходу придумывая предлог.
Старшая сестра сказала, что Лазарь Аронович в операционной. Муре доступ туда был закрыт, и она только попросила передать Гуревичу, чтобы зашел в партком, когда освободится. Якобы она хочет поручить ему сделать доклад от лица беспартийных сотрудников.
Сразу возвращаться в кабинет категорически не хотелось, и Мура пошла кружным путем, через набережную. Постояла возле воды, поглядела на пыхтящие закопченные буксиры, на стройный военный корабль, на искрящуюся на солнце гладь. «Река течет, течет и никуда не утекает, а я? Где я буду завтра? В чем останусь?» Улыбнувшись этим мыслям, Мура отправилась к себе.
* * *
Элеонора опасалась, что соседка улизнет в Большой дом одна, поэтому заранее решила караулить ее возле кабинета, благо вызвали Павлову на шесть вечера, уже после окончания рабочего дня.
Увидев ее в приемной, Мария Степановна сразу пригласила войти и сама сбегала за кипятком к титану, поскольку отпустила секретаршу пораньше. Заварила чай и достала жестяную коробочку с печеньем так спокойно, будто бы никуда не собиралась.
Поговорили о скором начале учебного года, что дети за лето выросли, надо бы справить им новую форму. Что Сонечку не хочется отдавать в ясли, а Петр Константинович с Ниной не смогут помогать с нею, когда начнется учеба, придется доплачивать Надежде Трофимовне или самой уходить из старших в дежурные сестры. Так спокойно обсуждали будущее, будто оно непременно настанет именно такое, как им хочется, размеренное, мирное, наполненное простыми женскими заботами. От этого Элеоноре почему-то становилось страшно.
Наконец стрелка щелкнула, показывая ровно пять. Павлова с такой тоской взглянула на часы, будто хотела остановить время.
– Перекурю и пойдем, – сказала она.
Элеонора кивнула. Ей очень хотелось затянуться, но она обещала Косте оставить эту вредную привычку, а слово надо держать.
Павлова достала папиросы и спички и очень медленно и одновременно суетливо, делая много лишних движений, прикурила.
Элеонора не стала ее торопить, хотя время было идти. «Не надо их злить», – хотелось ей сказать, но, боже мой, как же это глупо и трусливо. Ты знаешь, что ни в чем не виновата, и знаешь, что те, кто вызывает тебя, тоже прекрасно это знают, и не посылаешь их ко всем чертям со словами «когда докажете, тогда и поговорим», а покорно бежишь и еще боишься опоздать, чтобы, не дай бог, не прогневить доблестных чекистов.
– Ладно, перед смертью не надышишься. – Павлова раздавила окурок в пепельнице и решительно поднялась. – Пойдемте, Элеонора Сергеевна. Мешок бросьте, нечего его туда-сюда таскать.
– Но…
– Бросьте! Вот здесь в приемной под стол закинем, если меня возьмут, завтра заберете.
Павлова медленно заперла кабинет и, выходя на улицу, обернулась, будто ждала кого-то.
Взявшись под руку, они быстро зашагали к Литейному мосту.
– Я вас вот еще попрошу, – сказала Мария Степановна почти ей на ухо, – и так уж села вам на шею…
– Вы меня нисколько не затрудняете.
– Если меня возьмут, постарайтесь предупредить Гуревича.
– Хорошо, – кивнула Элеонора, – сегодня же вечером зайду к нему.
– И уезжайте.
Элеонора сказала, что уехать было бы лучше всего, но что Костя, что Лазарь Аронович – люди военные, им нельзя просто так сорваться с места, нужно просить новое назначение, и теперь они уже точно не успеют его получить и уехать до ареста.
– Некуда бежать, Мария Степановна, – вздохнула она, – разве только к обыску получше подготовимся.
Павлова вдруг встала как вкопанная.
– Вот я дура! – воскликнула она и хлопнула себя по лбу. – Самое-то главное чуть не забыла!
Элеонора улыбнулась:
– Я вся внимание.
– Девочку эту надо предупредить!
– Какую?
– Ну эту вашу протеже… На которой Стенбок потом женился.
– Катю Холоденко? А она-то тут при чем?
Павлова поморщилась:
– Да это я, дура чертова, своими руками подвела девчонку под монастырь! Когда Елена Егоровна накатала на вашего мужа и Гуревича первую жалобу в партком, я ей не поверила, и она указала на Катю как на свидетельницу подрывного разговора. Я тогда ее вызвала к себе и по результатам беседы сказала Антиповой, что Холоденко не подтверждает ее донос.
У Элеоноры во рту сделалось горько от страха и тоски.
– Это же очень плохо, – сказала она будто замерзшими губами, – это прямо хуже не придумаешь. Если Антипова вспомнит про Катю, той сразу предъявят, что она намеренно извратила суть разговора, то есть покрывает террористов.
– Вот именно. –