При таком «разнесении» художественных миров и литературного процесса по жанрам многое было утрачено. Роль жанра в литературной эволюции и творчестве отдельных писателей, его стилетворящая роль оказались преувеличенными. Меж тем решающей эта роль является только в массовой литературе («малой прессе») и в работе литераторов третьего ряда; как известно, ни одно из вершинных достижений русской литературы XIX в. не укладывается в традиционные жанровые рамки.
Все произведения писателя написаны одной рукою. Будущие исследования покажут, что в поэтике прозы Пушкина, его исторической прозы, публицистики, литературно-критических статей, автобиографических записок гораздо больше сходства, чем различий. Почти то же, видимо, можно будет сказать и о публицистике, дневниках, философских сочинениях Толстого. Вряд ли можно установить какую-либо принципиальную разницу в изображении внутреннего мира и персонажа в целом, способах построения сюжета, структуре идеи в рассказе, повести, романе у Тургенева.
Существуют такие наджанровые понятия, как индивидуальный стиль и общность словаря писателя, или такая категория, как тип художественно-предметного ви́дения, единообразно проявляющийся в любых жанрах, в которых работал художник [163]. «Эпос и лирика или драма и лирика, – писал Бенедетто Кроче, – являются схоластическими делениями неделимого» [164]. Над этим высказыванием, звучащим для современного литературоведа эпатирующе, быть может, следует задуматься.
Жанровый подход потеснил представление о единстве ви́дения. Стоило бы вернуть в нашу науку почти исчезнувший из нее тип работ, где бы делались попытки установить доминанту художественного построения, главный конструктивный принцип («идею стиля», «определяющее начало», «сердце поэтической системы» – в другой терминологии), определить основные составляющие мира писателя.
Исходя из гипотезы о единстве построения мира большого художника, из идеи существования в этом мире наджанровых явлений, в настоящей статье мы, чтобы заострить проблему, попробуем сопоставить даже не два жанра Чехова, а два рода его письменных текстов, один из которых, по сути, не является собственно жанром художественной литературы, – его прозу и его письма.
В каком отношении находятся эти столь различные жанры к главным константам художественного мира Чехова?
1
Проза и письма Чехова прежде всего обладают значительным лексико-синтаксическим единством. Специальное лингвистическое его исследование – дело будущего; здесь же мы приведем лишь некоторые примеры, его иллюстрирующие.
Речь идет о случаях синтаксического сходства; для краткости объединим их с теми случаями, где оно сопровождается лексическим тождеством.
В рассказах Чехова часто встречается словосочетание «и больше ничего», присоединенное союзом «и» и обычно замыкающее предложение. Впервые эта конструкция встречается в рассказе «Перед свадьбой» (1880): «Одна только малодушная психиатрия и больше ничего». Дословное повторение находим в рассказе «Юбилей»; затем она используется в трех рассказах 1886 г.: «Человек просто-напросто говорил о пенсии… и больше ничего» («Учитель»); «Свинья и больше ничего» («Беспокойный гость»); «…а теперь он говорил про себя, что он коллежский асессор и больше ничего» («Муж»). Затем этот синтаксический ход повторяется в таких произведениях, как «Свадьба» (1889), «Попрыгунья», «Дуэль» (1891), «В ссылке» (1892), «По делам службы», «У знакомых» (1898).
И этим же отрицательным присоединением часто заканчиваются фразы и целые периоды в чеховской эпистолярии: «…ходит за возами и больше ничего» (И. Л. Леонтьеву-Щеглову, 14 августа 1888 г.); «В Москве я изображаю из себя доктора и больше ничего» (Е. М. Сахаровой, 13 января 1889 г.); «В сравнении с Бурже он гусь лапчатый и больше ничего» (Суворину, 15 мая 1889 г.). Повторение этого же находим в письмах к Суворину от начала мая 1889 г. и 20 октября 1891 г., А. С. Киселеву 7 марта 1892 г., Л. С. Мизиновой 13 августа 1893 г. и др.
Велико число повторений прилагательного «великолепный» в качестве именной части сказуемого в начале фразы. «Воздух великолепен» («Ярмарка», 1882); «А погода великолепная» («Ванька», 1886). Или – в слегка ином варианте: «Вечер был великолепный» («От нечего делать», «Который из трех». См. также «Роман с контрабасом», «Святою ночью», «Кошмар» (1886). В другой лексической модификации – в «Зиночке», 1887). И сравним в письмах: «Погода у нас великолепная» (Лейкину, 17 ноября 1885 г.); «Погода великолепная» (Ал. П. Чехову, 2 мая 1889 г.); «Погода великолепная» (И. Л. Леонтьеву-Щеглову, 28 августа 1889 г.) и многое другое.
Приведем примеры двух более сложных случаев. В прозе Чехова встречается построение с инфинитивным вопросительным предложением, к которому при помощи противительного союза или без него присоединяется ответная конструкция. «Ехать в Петербург? – спрашивал себя Лаевский. – Но это значило бы снова начать старую жизнь <…>. Искать спасение в людях? В ком искать и как? Доброта и великодушие Самойленко так же мало спасительны…» («Дуэль»). «Быть женой? Утром холодно, топить печи некому <…>. И когда тут думать о призвании, о пользе просвещения? Учителя, небогатые врачи, фельдшера при громадном труде не имеют даже утешения думать, что они служат идее, народу…» («На подводе»).
Эта синтаксическая модель выступает как организующее средство в больших сверхфразовых единствах и в письмах: «Говорить о литературе? Но ведь мы о ней уже говорили… <…> Говорить о своей личной жизни? Да, это иногда может быть интересно, и мы, пожалуй, поговорили бы…» (Вл. И. Немировичу-Данченко, 26 ноября 1896 г.).
Пример другой организующей синтаксической модели – цепь восклицательных предложений со словами «как» и «какой»: «Ах, если бы Вы знали, какой сюжет для романа сидит в моей башке! Какие чудные женщины! Какие похороны, какие свадьбы!» (А. Н. Плещееву, 9 февраля 1888 г.); «Какие свадьбы попадались нам на пути, какая чудная музыка слышалась в вечерней тишине и как густо пахло свежим сеном!» (А. Н. Плещееву, 28 июня 1888 г.); «А как жарко! Какие теплые ночи!» (Чеховым, 23–26 июня 1890 г.). И ср. в рассказе «На святках»: «А сколько за это время было в деревне всяких происшествий, сколько свадеб, смертей! Какие были длинные зимы! Какие длинные ночи!»
Большая общность в синтаксисе чеховских произведений и писем обнаруживается и в наличии таких явлений, как перечислительные конструкции с несколькими однородными членами, двухчастные сложносочиненные предложения с безличной второй частью и др.
2
Письма литераторов далеко не всегда литературны, т. е. не всякий раз написаны с непременным использованием «приемов», определенной стилистической установки. Если письма Пушкина – «настоящая прозаическая лаборатория» [165] его прозы, тексты, над многими из которых он работал (с черновиками) не менее, чем над своими повестями, если среди ранних писем Тургенева многие родственны «его ранним стихотворным опытам» [166], а из поздних иные стилистически близки к прозе его романов, то, например, в эпистолярии Достоевского, «писателя, не увлеченного эпистолярной культурой» [167], литературная палитра гораздо беднее. Они неравномерно литературны. Так, в них мы почти не находим пейзажей. Изображение природы в них – почти всегда