Замолчав, Олег скрестил руки на груди и, слегка наклонив голову, посмотрел на Серёгу. Тот, стиснув кулаки, стоял напротив него, дыша, как конь после часа галопа. «Интересно, с левой он мне врежет для начала или с правой?» В том, что парень его ударит, Олег был почти уверен.
Он ошибся.
Серёга рванул со спинки стула ветровку, надел ее, со второй попытки попав в рукава, вжикнул «молнией» и пошел к двери. Уже взявшись за ручку, он остановился и, резко повернувшись, прорычал:
– Ни хрена ты не угадал! Ни хрена! Ни одного с тобой согласного нет! Никто не хочет кусать енота – ни сам, ни… опосредованно! – Парень выплюнул это слово яростно, словно сгусток крови в драке. – Я ведь как думал? Повешу объявление, а одну бумажку сам оторву, спецом. А какой-нибудь идиот, который с жиру бесится, или просто любопытный, увидит и скажет: «Ага! Кому-то ж такое интересно. Может, и мне попробовать?» Только ни хрена из этой затеи не вышло, понял? Через три дня я вторую бумажку оторвал, еще через день – две разом, чтоб не мелочиться. И снова ни хрена! А ведь куча народа только в этом сраном городе каждый день пачками заказывают воспоминания еще и не о таком бреде. Ты ведь про убийства да изнасилования все правильно сказал. И про тупость, жадность, лень. Видать, большой опыт у тебя. Нет, я не спорю, дерьмо люди, пробу ставить некуда. И чем дальше, тем все дерьмовей становятся. А я – такое же дерьмо, как и все остальные. Но вот знаешь… мне тут от бабки покойной Библия обломилась. Наследство, типа. Я на поповские бредни не ведусь, конечно, просто решил как-то раз со скуки полистать перед сном. И вот раскрыл я ее наугад и читаю: «Горе миру от соблазнов, но горе тому человеку, через которого они в мир приходят». И еще что-то там было насчет того, что этому вот соблазнителю надо привязать на шею мельничный жернов, да и утопить к херам. Понял, гад? Утопить тебя нужно! А потом и кости дружка твоего, Бермана, из могилки вырыть и тоже утопить. Понял?! По глазам вижу, что не понял. Ну ничего, еще поймешь. Очень надеюсь, что поймешь!
Он вылетел на улицу, хлопнув дверью. Олег молча покачал головой. А что тут скажешь?
– Ну, и что это было? – несколько неуверенным тоном поинтересовалась ярко-рыжая (и явно крашеная) девушка-бариста, вполглаза дремавшая за стойкой.
Невесело усмехнувшись, Олег развел руками:
– Похоже, грандиозное фиаско одного паршивого конспиратора… Дайте, пожалуйста, счет.
* * *
За то время, которое они провели в кафе, на улице еще больше похолодало. Снова – который уже раз за день – пошел крупный мокрый снег. Последние и без того редкие для такого позднего часа прохожие поспешили укрыться от непогоды, и сейчас на улице, кроме Олега, не было ни души.
Он остановился у знакомого уже столба с Серёгиным объявлением. Последний кусочек с номером телефона был оторван – грубо, вместе с частью картинки. Остаток морды енота промок от снега. Казалось, что он плачет.
Неизвестно почему, но сорокашестилетний Олег вдруг почувствовал себя дряхлым стариком. Ему не хотелось есть. Ему не хотелось спать. Ему не хотелось ловить такси, а уж тем более – возвращаться домой пешком, по мокрому, холодному, неуютному ночному городу. Потому что там, в такой же неуютной холостяцкой квартире, выстывшей без людского тепла вернее, чем из-за отключенных на профилактику батарей, так же паршиво. Единственное, что хотелось, это лечь прямо тут, под столбом, поджав ноги, как бездомная собака, и закрыть глаза.
– Всё так, Пашка, – произнес Олег, упершись в столб левой рукой и борясь из последних сил с соблазном сесть. – Всё так, дружище. Какая разница, чего мы там с тобой хотели, на что надеялись? Дать слепым глаза? Дать парализованным ноги? Помочь человеку за его жизнь, такую невозможно, недопустимо короткую, как можно больше узнать… увидеть… почувствовать?.. Главное, что двадцати лет не прошло – и ты в земле, и меня наше любимое царство-государство пережевало и выплюнуло. А спроси себя – ради чего? Ничего путного они все равно видеть не хотят! Ни-че-гошеньки. Мы ведь с тобой когда-то мечтали спасти весь мир, Пашка, два наивных идиота. А на деле не можем спасти даже… – он горько усмехнулся, – даже енота. И вот что я тебе еще скажу…
Но что хотел сказать Олег, никто, кроме него, так и не узнал. За спиной зашелестели кусты, потом что-то тихонько застучало по асфальту. Послышалось деловитое сопение и фырканье.
Боясь поверить – и не в силах НЕ верить, – Олег с трудом отлепил от столба руку, выпрямил спину, постоял несколько секунд, и лишь потом обернулся.
Енот был тощим, облезлым, да к тому же мокрым. На его шее болтался короткий обрывок веревки.
Несколько ударов сердца человек и зверек стояли неподвижно, смотря друг на друга. Потом енот громко чихнул и не спеша потрусил к Олегу. А тот, присев на корточки и для устойчивости опершись на мокрый, холодный асфальт левой рукой, осторожно протянул вперед правую, ладонью вверх.
Пальцы Олега почти не дрожали. Разве что самую малость. От холода.
Not Son of