Несколько мгновений летчик, совершенно безоружный, не считая револьвера, с глухой яростью наблюдал за уходящим в ночь врагом. И вдруг внутри непроницаемо черной оболочки дирижабля появилось свечение. Сперва еле заметное, оно стремительно распространялось вперед и вширь, становясь все отчетливее. Очевидцы утверждают, что несколько мгновений дирижабль походил на скользящий по небу гигантский китайский фонарь из рисовой бумаги, с горящей внутри свечой. Внезапно из кормовой части цеппелина вырывалось ослепительно яркое пламя. И вот уже запылал весь воздушный корабль, освещая землю чуть ли не на шестьдесят миль вокруг.
Кто же этот смельчак, подобно библейскому Давиду дерзнувший заступить дорогу посланному кайзером Голиафу? Кто он, отплативший врагу за Ярмут и Скарборо, Хартлпул и Уитби, Лоустофт и Фолкстон?
Андромех!
Да-да, дорогие читатели! Небо Лондона вместе с прочими героями ныне хранит человек, чьи высочайшие моральные принципы и несгибаемое мужество не позволили ему, потерявшему на фронте правую руку и обе ноги, оставить борьбу. Вы спросите, как его имя? Увы, отважный летчик оказался также и бесконечно скромным человеком. «Так ли важно, кто я и откуда? – спросил он нашего специального корреспондента Джона Хаксли, не без труда разыскавшего героя. – Солдат, который честно исполняет свой долг. Почтительный сын и любящий муж. А имя… – он усмехнулся и сжал в кулак свой стальной протез, – … скажем, Армстронг». Когда же мистер Хаксли поинтересовался у капитана Армстронга, не хотел бы он передать кому-нибудь привет со страниц нашей газеты, пилот, немного помедлив, сказал: «Почему бы и нет? Моей любимой жене, подарившей мне новую жизнь, и моему достопочтенному отцу, разъяснившему мне, что же в этой жизни самое главное».
Немецкая пресса не так давно утверждала, что «…наши цеппелины вознесли огненную десницу возмездия над Британией» [26]. Что ж, на это мы можем ответить агрессорам лишь одно: сколь бы ни был жарок этот огонь, он будет отражен стальной рукой истинных англичан!
Боже, храни короля!
* * *
Сэр Уильям молча смотрит на стоящего перед ним офицера в парадной форме капитана Королевского летного корпуса. На тускло поблескивающий Крест Виктории [27] и столь же тусклый блеск пальцев правой, неживой руки. Ничто не отражается на слегка порозовевшем лице Пятого Морского лорда, когда он медленно поднимается из своего кресла. Шаг сэра Уильяма, как всегда, тверд, осанка безупречна. По-прежнему свернутую в трубку газету он сжимает в левой руке, и то, что газета эта слегка подрагивает, способен заметить только самый внимательный наблюдатель.
Остановившись напротив офицера, Его лордство несколько свинцово-тяжелых мгновений смотрит ему в глаза. Во вновь наступившей тишине монотонное жужжание мухи, отчаянно бьющейся в оконное стекло, кажется особенно громким.
– А как же король? – наконец произносит сэр Уильям жутковатым голосом, слегка звенящим от едва сдерживаемого негодования. – Неужели вы и Его величеству представились этим… этим именем, более подобающим какому-нибудь боксеру, дерущемуся за деньги на потеху толпе?
– Это было бы крайним неуважением к Его величеству… – слегка склоняет голову офицер. Его лордство едва слышно стравливает воздух сквозь плотно сжатые губы, похожие на идеально прочерченный сабельный шрам. И слышит окончание фразы: – …обойтись одной фамилией. Разумеется, я сообщил ему также и свое имя. Персей.
– Это… это…
– Да, милорд?
– Это неслыханно, сэр. Это возмутительно. Это позор.
– Осмелюсь уточнить, милорд: что именно?
Два удивительно похожих взгляда снова скрещиваются, словно две шпаги в руках искушенных фехтовальщиков. Короткое противоборство. Слегка проявившиеся желваки на скулах. Едва заметно увлажнившийся лоб. А потом сэр Уильям резко отворачивается к окну. Делает три глубоких вдоха-выдоха. И вновь обращает к капитану бесстрастную алебастровую маску, вот уже скоро шесть десятилетий служащую лицом одному из самых влиятельных людей Британской империи.
– Разумеется, я имел в виду эту статью. Ужасно. Просто никуда не годится.
Бледные губы Армстронга трогает тень улыбки. Не только германские асы умеют ценить мужество противника, способного с достоинством принимать поражение. Вытягиваясь по стойке «смирно», он щелкает каблуками:
– Вы абсолютно правы, милорд. Фотография вышла не слишком удачной…
Специалист по связям с реальностью
На моей двери – медная табличка. Небольшая, позеленевшая от времени. Возможно, именно поэтому иные считают ее «внушающей уважение». А может, это из-за букв, вытравленных на ее поверхности? Буквы складываются в слова, слова – в предложения. Их всего два, одно над другим: мое имя и… профессия? должность? призвание?
Специалист по связям с реальностью.
Если вы чувствуете, что больше так не можете…
Что потеряли смысл и вкус жизни…
Что это и не жизнь давно, а так – существование, вялое течение серых дней, похожих один на другой как две капли воды…
плещет, плещет стылая муть
Одним словом, каждый, кому я нужен, понимает, о чем идет речь. И хотя адреса моего обиталища не сыскать ни в одном справочнике, бумажный он или электронный, такой человек рано или поздно обязательно найдет дорогу. Просто осознав, что настала пора.
Он спустится по кажущейся бесконечной ржавой лестнице (без толку считать ее ступени, поверьте), пройдет по темному, как безысходность, коридору, слушая шорох лап и хвостов многочисленных крыс, бесконечный шепот воды,
плещет, плещет. Еще немного – и через край и увидит в конце свет.
Стену из крошащегося, скверно оштукатуренного бордового кирпича, сочащуюся ледяными слезами влаги,
плещет, плещет. Хоть уши затыкай – не поможет и забранный в стальную решетку толстый стеклянный фонарь над ней.
Фонарь вделан аккурат над дверью, и его тусклого, холодного, безжизненного света как раз достаточно, чтобы разглядеть табличку. И – кнопку старинного электрического звонка рядом с нею. Дешевый черный пластик, из которого она сделана, когда-то был