Предчувствие - Егор Сергеев

© Егор Сергеев, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

На момент написания этого текста мне 33 года. Рановато для автобиографии. Или нет? Но в любом случае, вместо набора фактов, списка побед или поражений, пусть будет незамысловатое плетение будто бы случайных воспоминаний, важных только для автора. Этот текст – не нательный крестик и не надгробный крест, он – вязаная игрушка, которую дети дарят друг другу на память, расставаясь до следующего лета или же навсегда. Самодельный оберег на будущее, которого пока больше, чем прошлого.

Первое, что я помню – солнечное затмение. На крыльце петрозаводского общежития, где мы жили: луна наползла на солнце, и оно стало чёрным. Отец снимал на советский плёночный фотоаппарат и говорил, что такое в наших краях случается раз в тысячу лет. Не знаю, так ли это на самом деле, это и не важно. Засыпая, я мечтал стать солнечным затмением.

Кстати, вы знали, что во многом мы на всю жизнь определяемся первыми песнями, которые слышим – материнскими колыбельными? Моя мать пела мне на ночь всего две: авторскую «Город золотой» и народную «Ой, то не вечер». Родина моей мысли и по сей день находится где-то в области пересечения этих двух семантик.

За год до школы я практически откусил себе язык – так вышло. С тех пор он сшит из двух частей.

Первым домашним заданием в школе было выучить стихотворение Пушкина. Я выучил плохо и, рассказывая у доски, стал перепридумывать его на ходу, надеясь обмануть учителя. Последнее не получилось, но получилось попасть в ритм и рифму.

Средняя школа была полна насилия. Культ примитивной силы царил в коридорах и дворах, где было принято презирать таких, как я – щуплых и излишне задумчивых. Главной задачей на учебный день, как правило, было просто не быть битым и униженным. Это продолжалось, пока я не нашёл и не собрал вокруг себя ещё троих таких же изгоев, и мы не поклялись всегда держаться вместе и вместе давать отпор, дерясь, как в последний раз. С тех пор так и было – в ход шли стулья, указки, бутылки и камни. Вскоре нас перестали не то что задирать – на нас перестали даже смотреть. И это нас более чем устраивало. Я думал, что приобрёл оружие – но я ошибался. Настоящим оружием стали стихи.

Всё изменилось в один день. В конце девятого класса для экзамена по литературе нужно было выучить любое стихотворение на выбор. К этому времени я уже открыл для себя Лермонтова, Маяковского, Бродского (спасибо, мама) – и зачитывал их до дыр, легко запоминая тексты наизусть. Так мне и пришла в голову мысль выучить для экзамена поэму Бродского «Натюрморт» – она была длинна и совершенно мне непонятна, но я был от неё в восторге. Учительница литературы зачем-то вызвала меня читать поэму классу. И вдруг я увидел, как те, кто меня бил и кого бил я, те, кто, как и я, совершенно не понимал смыслов услышанного, те, для кого вообще сам факт чтения стихов был делом унизительным – поднимают головы и начинают слушать, не отводя глаз. А после последней строчки в классе повисла тишина.«Разницы, жено, нет, сын или бог – я твой». С тех пор в моей школьной жизни не было насилия, красота победила его.

Тем же летом у меня на глазах из окна пятого этажа выпал человек. Женщина лежала с открытыми глазами, в сознании, но не в силах пошевелиться или издать звук. Вокруг собралась толпа, и никто не знал, что делать – и я не знал. А потом приехала «скорая помощь» – и толпа расступилась, пропуская к женщине уверенных молодых людей с уставшими глазами. Это событие сняло у меня вопросы о «настоящей, а не вот эти ваши стихи» профессии – и через два года я поступил в мед, сразу с первого курса параллельно став работать на «скорой». В экстренной медицине, от неотложки до различных реанимаций, я в итоге проведу более десяти лет – и это будет славная охота.

А что до стихов – они начались с храма. Первый собственный поэтический текст я написал во время поездки на остров Валаам, во дворе Спасо-Преображенского собора, в который я не пошёл. В тот момент я, готичный подросток-изгой, был далёк от православия так же, как от успеха или, в общем, поэзии. Впервые порог этого собора я переступлю через пятнадцать лет, когда уже найду в себе и большие литературные амбиции, и очевидную веру в Бога. А тот первый стишок – я не помню, о чём он был, – но он получился.

Вскоре после этого я начал читать людям не только Бродского, но и собственные стихи. Очень быстро то, что делало меня объектом насмешек, сделало меня локально известным – сперва в рамках школы и вуза, потом в рамках города и позже – в рамках сетевой русскоязычной поэзии в целом. Да, именно сетевой: она как явление появилась именно тогда, в конце нулевых, с расцветом социальных сетей, жёстко противопоставив себя «официальной, журнальной» и быстро став объектом взаимной ненависти последней. Эта возникшая в конце нулевых дихотомия начнёт размываться только ко второй четверти века, и на момент написания этого текста её остатки ещё существуют. Тогда же мы были только рады разжечь этот пожар – этот и любой другой.

Так уж вышло, что взрыв интереса к литературе и, в частности, к поэзии у масс в России всегда совпадает с важными для страны событиями, сдвигами тектонических плит Истории или же просто оживлениями социальных процессов. Эти всплески интереса происходят волнами, когда русский человек ищет ответы на вопросы, поставленные ему реальностью, вдруг переставшей быть обыденной. Когда русского человека вырывают из его космической ледяной дремоты, он первым делом открывает книгу. На первые десять лет моей карьеры таких всплесков выпало несколько: 2011 (массовые протесты), 2014 (Крым и Донбасс), 2020 (ковид) и 2022 (начало СВО). Все эти события сопровождались взрывообразным ростом посещаемости поэтических вечеров, образованием новых движений и направлений в поэзии, созданием новых поэтических объединений. Я быстро осознал, что литература – путь одиночки. И почти сразу понял, что идти одному – намного сложнее.

Впрочем, один я не был никогда. Начиная с