Я остался бы там, в этом доме, отлитом по форме
и с разлитым вином по стаканам, по полу на кухне —
преврати в него воду, себя преврати в человека
и войди в этот дом, ведь однажды он всё-таки рухнет,
уронив всю бетонную тяжесть на нижнее веко.
Так в итоге я стану спокоен. В пространстве
разрушенном —
пыль большого сверхмощного взрыва взамен пустоты.
Там со мной будут самые добрые, самые лучшие.
И ещё один – точно такой же как ты,
но не ты.
(2019)
ТРАМВАИ
Существуют такие проспекты, где много неба.
Как правило, они сильно удалены от центра,
светлы, широки и названы в честь убийц.
Великих убийц, но всё же убийц, но всё же
мы здесь не затем, чтоб что-либо осуждать.
Сегодня мы здесь затем, чтобы наблюдать,
как по тем широким проспектам, где много неба
ходят трамваи – лязгающие, медленные.
Странные медленные трамваи,
везущие пожилых уставших людей.
Эти люди немногочисленны, молчаливы.
У окошек сидят на жёрдочках, будто птички,
чьи осыпавшиеся перья, хрупкие клювы
не нуждаются больше в плановом техосмотре.
Чьи изношенные, затёртые жизнью мысли
не содержат больше в себе ни одной претензии,
ни одной, пусть даже малейшей шероховатости.
Они просто сидят и смотрят на те проспекты,
на те проспекты, на те проспекты, где много неба,
такого неба, куда везут их эти трамваи,
такие странные, без водителя, без конечной.
(2019)
ПРОПОВЕДЬ
Боль твоя – пёс на страже твоих дверей.
Ты здесь барон и узник.
Сбегай. Держи.
Шёпот колёс, вращающихся быстрей,
где-то меж рёбер, узеньких, как ножи.
Боль твоя – танец пьяных бессвязных чувств.
Капелька крови на чистоту белья.
Любое страдание начинается с «я хочу».
Всякая проповедь – исповедь.
И моя.
(2019)
БРАТ
В России всё близкое часто путают с дальним.
Брат ты мне или нет, брат? Брат ты мне или нет?
Меня просили не становиться сентиментальным.
Меня учили просто стоять и ловить момент.
Парадоксально себя вести: если кто осудит —
тысячекратно вернуть, треклято, сполна, вполне.
И ждать, и ждать справедливости, понимая – её не
будет.
Брат ты мне или нет, брат? Брат ли ты мне?
Дразни меня тайнами – частно, по переписке.
Пусть мчится хрустальное сердце в такси полночном.
В России всё дальнее часто путают с близким
и близким не очень, и дальним не очень, впрочем.
Мы взяли билеты в театр, не взяв обратные.
Билеты на поезд, сжарив вокзалы в пепел.
Приходит мой брат. Он спрашивает: «Ты брат мне?»
Брат не спросил бы. Но брат бы и не ответил.
(2019)
МОЛИТВА
Бежал и бежал, дыхание не берёг.
Снижал болевой порог.
От лакомого ножа до нательных строк.
Весна – не порок, истерика – не порок.
Закончится всё в постели да поперёк.
Ты знал это наперёд.
Был плох, да не сдох. Усвоил то как урок.
Бескровно сошёл с кривых скоростных дорог.
Голодная простынь, выдох на потолок.
Холодный межзвёздный выдох на потолок.
Вот бог, вот порог. Вот пыль и её пророк.
Малиновый рот. Молитва наоборот.
(2019)
ЛЮТО
Люто время что ни станет – то бывало и лютей.
Мой отец в Афганистане убивал живых людей.
Что ни даль – то дальше дали. Боже, выйти бы
в проём.
Я кидал, меня кидали. Что ж, простите, ё-моё.
К схожим нервам меня тянет, рвёт неровно по струне.
Нож у первого в кармане, у второго нож в спине.
Выплюнь приторную кашу, режь, давай стране угля.
Повторится всё, как раньше: треш, угар и сукабля.
Город, город над обрывом триста лет в обед бухой.
Вторит, врёт, что так и было, чисто слепленной
строкой.
Дело гиблое, но крепко в шкуру вклеенный стою.
Береги от меня девку, дуру бледную свою.
Защищай меня в начале и подгадывай момент.
Я прощал, меня прощали. Но бывало, что и нет.
Ноября синеет кожа, прячусь – ищет по следам.
Завязал со всем, с чем можно к двадцати восьми годам.
Он придёт, поймает в кадр, как в кино – играй и ной.
Мой бескровный брат ноябрь, страшный, злой,
очередной.
Только что ни время люто, что ни даль, что ни семья —
ничего не абсолютно, всё закончится – и я зная эту
аксиому, обучусь её ценить:
перетянет по живому рану чувственная нить.
Шаг и шорох – скалься, осень. Славься, стук
сердечных бед.
Я большой, мне двадцать восемь – я иду к тебе, к тебе.
(2019)
ПОСЛЕДНЕЕ ПИСЬМО В ЕВРОПУ
1.
Это письмо в Берлин, Варшаву и Будапешт,
или бог-ещё-разбери-куда.
Из самых глубин кристально-чёрного сердца.
Это письмо состоит из жалости и надежд,
как в пляжной тиши песчаные города:
касаясь волны, как принца и килогерца,
вдруг сыпятся оземь, в золото и дзогчен.
Пусть тот, кто не понял слова, шагнёт назад.
Ведь это письмо здесь может и низачем,
но точно не чтобы что-либо доказать.
2.
Гулять по Европе, плавно и налегке,
с какой-нибудь белой, голой рукой в руке,
с какой-нибудь там сгоревшей звездой в кармане,
с какой-нибудь панной (мне же сойдёт и пани),
с ключом в обороте, пальцами на курке
и каплями russo blanco на языке.
Гулять по Европе, как инопланетяне —
в бесшовной утробе, самой кровавой тайне,
бездомную нежность вшивая в гемоглобин.
Гулять по Европе панками и полками.
3.
Письмо в Будапешт, Варшаву или Берлин
на ломаном здешнем, собранном из осколков
имён этих женщин собственных и неловких
попыток их нарицать в стихи, города,
в черты одного лица, сказавшего «да»,
в знакомую тень, клубок полюбовных комнат.
Письмо низачем и бог-разбери-куда
для тех, кто меня не помнит.
(2019)
ГЕОЛОКАЦИЯ
Здесь мы расстанемся —
здесь наши чёрные слёзы застынут в шунгит,
грязные мысли под светом застынут в янтарь.
На месте, где мы расстались, будет убит
всякий, кто влезет грабить этот алтарь.
Всякий, кто прочий – встанет, будет смотреть,
как время из скал нам делает монастырь.
По капельке точит камешки – твердь в твердь.
Израненная земля до сырых дыр.
Здесь мы расстанемся, видит господь, здесь.
Шагая в нечёткий, пасмурный горизонт.
На месте, где мы расстались, взойдёт лес —
и станут его животные спать под
разреженным одеялом из наших слов,
друг друга теплом молочным, щенячьим греть.
Вот место, где мы расстанемся – спрячь в кровь.
Снаружи оно не может существовать впредь.
(2019)