Д. Хопнер. Й. Гайдн
После торжественного снятия опалы в 1823 году Виельгорский сначала поражает Москву, устраивая там музыкальный салон, конкурировавший с вечерами у Зинаиды Волконской, а через три года перебирается в столицу – сначала на Набережную реки Мойки, 84 (недалеко от дома, где еще недавно собирал друзей Кондратий Рылеев, и совсем рядом с домом, где за 15 лет до этого приехавший из Москвы Василий Львович Пушкин остановился на неделю с племянником), а затем и на Михайловскую площадь.
Салон Виельгорских
В Санкт-Петербурге Виельгорские стали делать то, что делали всегда: приучать аудиторию к серьезной музыкальной культуре. Это и тогда было непросто, так как вкусы тогдашней публики формировались легкой итальянской музыкой (своего рода «попсой» золотого века). Но Виельгорские были настойчивы (исполнить в деревне Фатеевка семь симфоний Бетховена – равносильно как минимум семи подвигам Геракла), и аудитория их концертов в салоне на Михайловской площади [41] доходила до 400 человек (именно этот салон описывает Лермонтов в неоконченной повести «Штосс», а граф В., у которого был музыкальный вечер, – это и есть граф Виельгорский).
П. Пети. Гектор Берлиоз
Михаил Виельгорский был знаком с Шопеном и Мендельсоном, дружил с Россини (оба – полные, жизнерадостные, любили вкусно поесть) и, конечно же, с Глинкой. А будучи совсем еще юным, оказался в Вене в числе восьми слушателей на репетиции «Пасторальной симфонии», которой дирижировал сам Бетховен, и так неистово аплодировал, что был вознагражден персональным поклоном великого композитора (благодаря Михаилу Виельгорскому в России оказалась одна из эскизных тетрадей Бетховена).
В салоне Виельгорских «царь пианистов» Ференц Лист по рукописной партитуре играл несколько номеров из «Руслана и Людмилы» (Лист играл с листа). И один за другим выступили все европейские музыкальные мэтры: Полина Виардо, Клара и Роберт Шуманы и Гектор Берлиоз (последний назвал этот дом «маленьким министерством изящных искусств»).
Михаил Виельгорский вводит в российской столице понятие музыкальной рекомендации. Сначала музыкант или оркестр, претендовавший на престижную концертную площадку, должен был выступить в салоне на Михайловской площади, и если Виельгорский одобрял музыку – для исполнителей открывались любые двери, вплоть до императорского дворца. За эту «апробацию» Виельгорский, пользовавшийся непререкаемым авторитетом ценителя музыки, получал специальную субсидию от правительства.
Как и князь Владимир Федорович Одоевский, граф Виельгорский был подчеркнуто демократичен в отношении к аудитории: он одинаково был рад в своей гостиной и знатному сановнику, и бедному пианисту…
«Как ни придешь к нему, хоть вечером, хоть рано,
А у него уж тут и химик, и сопрано,
И врач, и педагог, разноплеменный сбор,
С задачей шахматной ученый Филидор,
Заморский виртуоз, домашний самоучка,
С старушкой бабушкой молоденькая внучка…»
И еще одно важнейшее достижение: в этом салоне удалось изжить привычку светских людей слушать музыку, разговаривая и занимаясь своими делами. Пушкин лично внес значительный вклад в развитие этой пагубной традиции в партере Большого Каменного театра перед южной ссылкой (а младшая сестра графини Лаваль, Анна Григорьевна Козицкая, страстно любившая карты, пыталась даже официально ввести карточную игру во время концертов в Московском Дворянском собрании – но не вышло).
П.Ф. Соколов. Михаил Виельгорский
У Виельгорских подобное поведение впервые стало строго запрещаться. «Запомните, господа, – говорил Михаил Юрьевич на входе, – никаких разговоров во время музыки, мобильные телефоны оставляем в камере хранения (если последнее граф Виельгорский не говорил, то уж точно имел в виду)! Не нравится – я попрошу вас проследовать в другое место!»
Сон майора Батурина
Под угрозой вторжения Наполеона решили в целях безопасности увезти памятник Петру I («Медный всадник») из города. Немедленно некоему майору Батурину во сне явилась статуя Петра и заявила, что Петербургу ничего не будет угрожать до тех пор, пока она будет стоять на месте. «Не трогайте меня – хуже будет!» – грозно заявил Медный всадник и бодро ускакал из батуринского сна. Напуганный майор тут же рассказал свой сон любителю мистики князю Александру Николаевичу Голицыну, который и доложил царю. Статую оставили в покое.
В 1840 году по случаю свадьбы Владимира Соллогуба и дочери Михаила Виельгорского в салоне на Михайловской площади был устроен роскошный концерт, на котором присутствовал император. Впрочем, Николай I был равнодушен к симфонической музыке и остался в гостиной разговаривать с иностранным дипломатом (при этом двери между гостиной и концертным залом были открыты настежь). Концерт начался, и зычный голос царя порой перекрывал звучание оркестра. Тогда Михаил Виельгорский совершил очередной культурологический подвиг Геракла: выйдя из зала, он закрыл двери прямо перед носом императора, объяснив с поклоном, что «государь мешает слушать музыку».
Безумству храбрых по-прежнему поем мы благодарственную песню!
Следующее глобальное новшество связано с программой концерта. Раньше музыкальное представление составляли из небольших частей симфонических произведений вперемешку с популярными пьесами. Для смены впечатлений и поднятия настроения у зрителей могли даже ненадолго выпустить балетный дивертисмент. Хорошо проглатывала аудитория выступления с экстравагантными музыкальными трюками – например, когда на скрипках играют руками, привязанными ниже локтя к телу [42]. Зритель должен обязательно уходить с концерта на позитиве и на следующих выходных снова нести деньги в кассу! Если уж брали симфонию, то разрезали на части и разбрасывали по отделениям (где-нибудь в середине концерта мог скромно затеряться финал).
А. Касали. Кориолан
У Виельгорских, вопреки моде на эстрадно-симфоническое представление с цирковым налетом, симфонии звучали целиком. Как и в деревне Фатеевка, были сыграны все симфонии Бетховена, только теперь уже все девять. Михаил Виельгорский не шел на поводу у расслабленной публики, которая часто, по ироничному описанию Одоевского, имела обыкновение, слушая Бетховена, утомляться от наслаждения и уходить еще до начала финала.
Вот