Историческая справка
После смерти своего покровителя (Иосифа II) Лоренцо да Понте покинет Вену, безуспешно изъездит всю Европу, переедет за океан, где будет преподавать итальянскую словесность в Колумбийском университете и проповедовать в качестве первого университетского католического священника, а в год, когда русского опального поэта вызовет из ссылки новый царь, организует первое в Америке исполнение оперы «Дон Жуан»; родившись на семь лет раньше Моцарта, Лоренцо да Понте переживет Пушкина на полтора года…
Оркестр в партитуре оперы у Моцарта, возможно, впервые превращается в самостоятельного персонажа, только мы точно не знаем – это сама судьба, по примеру древнегреческого хора, или это голос автора. Или поток коллективного сознания героев представления…
У Пушкина в «Евгении Онегине» голосом оркестра становятся так называемые лирические отступления, и мы точно так же не знаем – что это за «я» прописано в них. Нет точной ориентировки: может, это Пушкин; может, Онегин. А может – сторонний наблюдатель, мимо которого течет река повествования.
И еще одна важнейшая вещь роднит «Дон Жуана» Моцарта и «Евгения Онегина» Пушкина. Вольфганг Амадей смазал жанровые границы и сделал комическую драму: и трагедию, и комедию одновременно. И, как всегда у Моцарта, сложнейшая операция по соединению несоединимого прошла легко и органично.
Но и у Пушкина на фоне искрящегося юмора и иронии непринужденно погибает поэт Ленский (донжуанская привычка убивать из-за обстоятельств оказалась заразительной для XIX столетия) и сходит с привычного ума главный герой…
И последнее: мы порицаем высокомерного Онегина, но и сочувствуем Евгению в финале романа, когда к нему, как статуя Командора, движется грозный генерал. Именно этого добивался и Моцарт: развратный, бессовестный, безбожный Дон Жуан успешно притягивает внимание, будучи гораздо интереснее и харизматичнее тех, с кем судьба сталкивает его на пути.
«…Ни в ком зло не бывает так привлекательно…» (Михаил Лермонтов)
Моцарт и Пушкин
А поладили бы гении, сильно опередившие свое время, если бы встретились – без особого повода, в тревоге мирской суеты? По мне так конечно! Поговорили бы, посмеялись – не зря же оба знали французский. В бильярд бы поиграли, глядишь – и пуншем бы не побрезговали.
Они ведь, если прислушаться, и так порой беседуют, и это незамедлительно сказывается на мироздании: становится меньше ненависти, проясняется небо, и легче дышать. А когда, напротив, мир погружается в состояние вражды – значит, Моцарт с Пушкиным давно не встречались. Дела…
Глава 3
Пароходы (пироскафы)
«Мчимся. Колеса могучей машины
Роют волнистое лоно пучины.
Парус надулся. Берег исчез.
Наедине мы с морскими волнами;
Только что чайка вьется за нами
Белая, рея меж вод и небес».
Первые невские пароходы
В Петербурге было принято провожать отъезжающих в Европу и встречать прибывающих на пироскафе – так называли пароходы короткого следования. Пироскаф [51] стартовал с Английской набережной (требовался специальный билет-пропуск в погранзону), доходил до Кронштадта, публика выпивала на палубе шампанское с десертом, болтала, наблюдала за чайками да вдыхала свежий морской воздух. В Кронштадте путешественник пересаживался на большой корабль, а провожавшие, помахав на прощание и смахнув набежавшую слезу, оставались на ночь в Кронштадте либо возвращались на этом же пироскафе в столицу. Такой вот полюбившийся столичной публике ритуал.
Пароход «Елизавета»
А началось все в 1815 году, когда в Санкт-Петербурге был построен первый российский пароход (пироскаф, или стимбот) – «Елизавета» (названный в честь супруги императора). Паровое судно спустили на воду при большом стечении любопытствующих граждан и в присутствии членов августейшей фамилии на заводе Чарльза Берда [52]. Завод находился в устье Фонтанки на Матисовом острове, а испытания парохода проводились в пруду Таврического сада. И это тот самый Берд, которому Пушкин после долгих мытарств продаст всего лишь за три тысячи рублей ассигнациями бронзовую статую Екатерины II (сам же Берд, дождавшись правильного часа для перепродажи, реализовал статую почти за 10 тысяч рублей: статуя была установлена в 1846 году на главной площади Екатеринослава и простояла почти 70 лет).
Неизвестный художник. Чарльз Берд
Длина «Елизаветы» была чуть больше 18 метров, ширина – четыре с половиной метра. В трюме судна была установлена паровая машина Джеймса Уатта, приводившая в действие бортовые колеса, по шесть лопастей каждое. Паровой котел отапливался дровами, так что над палубой возвышалась кирпичная дымовая труба (которую затем заменили на семиметровую металлическую, способную нести на себе при попутном ветре парус). Когда «Елизавета» шла в хорошем настроении, то развивала скорость до 11 километров в час.
Дебютный рейс первого парохода состоялся в начале ноября 1815 года. До Кронштадта «Елизавета» дошла за три часа 15 минут и, взяв на борт пассажиров (которые могли посидеть на корме на специальных скамьях, над которыми была натянута крыша из парусины), затратила на обратный рейс на два часа больше – из-за плохой погоды.
«Ветер по морю гуляет
И кораблик подгоняет;
Он бежит себе в волнах
На поднятых парусах».
Во время первых путешествий, когда среди пассажиров были высокие гости (будь то граф Михаил Виельгорский или будущий министр путей сообщения Августин Бетанкур), семейство Берда проводило экскурсии и лично угощало гостей на борту корабля.
Пароходы Берда занимались и пассажирскими, и грузовыми перевозками и вскоре практически полностью вытеснили парусные суда из этого бизнеса. В 1816 году был спущен на воду второй пароход улучшенной конструкции, а начиная с 1817 года пассажирские рейсы стали совершаться по два раза в день, отправляясь из устья Невы от Матисова острова (а потом и от Английской набережной) в девять часов утра и в пять часов пополудни.
К 1820 году до Кронштадта (и обратно) ходили уже четыре парохода, причем на двух из них работали паровые машины в 35 лошадиных сил – это была первая в мире морская пароходная линия.
Ветер весело шумит,
Судно весело бежит…