Чжоу Липин холодно усмехнулся.
– Я закончил, но есть два вопроса, которые я никак не могу понять, надеюсь, ты ответишь, – не останавливался Хуянь Юнь.
Чжоу Липин молчал.
Хуянь Юнь продолжил:
– Первый: зачем ты переставил Spyker? На нем не нашли никаких улик против тебя, и ты должен был понимать, что как бы ни был хорош трюк с поиском под фонарем, рано или поздно полиция его найдет. Подняться на Саошулин, сделать круг и вернуться в переулок требовало времени, а в ту ночь для тебя не было ничего ценнее его.
Ответа не последовало.
Хуянь Юнь горько усмехнулся:
– На второй вопрос ты тем более не ответишь, наверное… После ареста ты мог рассказать о перемещении тела Чжан Чуньяна, и полиция быстро бы тебя отпустила, но ты молчал. Конечно, ты говорил, что Син Цишэн обещал помочь с пропиской Дун Юэ, если ты сохранишь тайну Тао Жояо, но, по-моему, это полная чушь… Я не понимаю, почему ты предпочел сидеть в СИЗО в наручниках и кандалах, не используя эту ложь для освобождения, но вдруг рассказал обо всем несколько дней назад.
Снова молчание.
– Не хочешь говорить – ладно, но я хочу добавить еще кое-что. – Хуянь Юнь серьезно посмотрел на него. – И Син Цишэн, и Чжан Чуньян были полными негодяями и мерзавцами, они использовали свою власть и положение для злодеяний, грабежа, беззастенчиво нарушая права и даже отнимая жизни невинных… Но, Чжоу Липин, помни: справедливость в обществе нельзя устанавливать самосудом. Десять лет назад убийство Фан Чжифэна можно было считать самообороной, но не в этот раз – теперь ты намеренно убил беспомощных людей! Твои действия заслуживают осуждения и непростительны!
Хуянь Юнь глубоко вдохнул и продолжил:
– Как детектив, я признаю, что не нашел улик против тебя, но как гражданин правового общества, я должен посоветовать тебе сдаться полиции и честно признаться в преступлениях. Конечно, ты можешь посмеяться над наивностью этого совета, может быть, считаешь, что только казнив этих подонков самолично, ты вершил небесное правосудие… Но ты должен знать: если бы ты той ночью не убил Син Цишэна, а сдал бы его и Чжан Чуньяна правоохранительным органам, закон тоже восстановил бы справедливость для Чжао У, Ли Ин и Дун Синьлань.
Чжоу Липин очень долго молча смотрел на него, потом повернулся, широкими шагами вышел из питомника и спустился с холма Саошулин.
6
Из-за быстрой ходьбы Чжоу Липин весь вспотел. Он расстегнул воротник, но ему все равно было душно, и он расстегнул все пуговицы на рубашке. От резкого движения одна пуговица отлетела, но он даже не заметил. Только выйдя из переулка и остановившись на перекрестке, он замер, глядя на пустынную улицу перед собой.
В тот вечер именно здесь он вышел из машины. Син Цишэн, до этого пьяно развалившийся на заднем сиденье, вдруг протрезвел и сел за руль, достал сто юаней и сказал:
– Здесь мало такси, но много нелегалов, поймай одного и едь домой, не вызывай «Диди», я не смогу его компенсировать.
Это показалось странным: он же уже дал деньги, зачем говорить о компенсации? Да и нелегальное такси все равно нельзя компенсировать официально.
В этих бессвязных наставлениях, во внезапно исчезнувшем опьянении Син Цишэна он почувствовал что-то недоброе.
Многолетнее заключение было жестокой школой выживания: делить камеру с несколькими, а то и с десятком опасных преступников, знать, что на прогулке один неверный взгляд сразу становился поводом для драки или видеть, как тюремный авторитет может ночью убить сокамерника самодельной заточкой, не оставив улик, – все это развило в нем звериное шестое чувство опасности.
Поэтому он последовал за ним.
Spyker въехал в питомник, остановился перед вентиляционной шахтой, не включая фары. Он осторожно спрятался за сосной, наблюдая за машиной. Прошло много времени, и Син Цишэн наконец вышел, открыл багажник, начал что-то выгружать. Сначала он не мог разглядеть, что именно – три предмета, не мягких, не твердых, похожих на саженцы. Только когда Син Цишэн включил фонарик на телефоне, чтобы снять защитную решетку шахты, в мелькнувшем свете он различил одно лицо человека, лежащего на земле.
Бескровное, безжизненное, с открытыми глазами и высунутым языком… Это был маленький Чжао У, который столько раз приходил к нему, называл Син Цишэна «зверем» и плакал!
Он резко вышел из-за сосны.
Син Цишэн испугался, руки его задрожали, телефон упал, свет осветил еще два детских лица.
Одна девочка оказалась Ли Ин. Ей было всего пять, и у нее была задержка развития – при любой боли или обиде она сворачивалась в клубок на полу, как котенок, молящий о пощаде… Теперь ее тело наконец перестало сворачиваться, навсегда расправившись.
Другое тело некогда было сестрой Дун Юэ, Дун Синьлань, девяти лет. Уголки ее рта всегда были приподняты, и потому она казалась вечно улыбающейся, даже когда судьба была к ней так жестока… Он никогда не забудет, как организовал встречу сестер, как Дун Юэ обнимала девочку и рыдала. Позже он узнал от Чжао У, что Син Цишэн делал с маленькой Синьлань ужасные вещи, и хотел заявить в полицию, но из-за легкого церебрального паралича она не могла рассказать о случившемся, не могла обвинить Син Цишэна. Он кипел от ярости. Однажды при Дун Юэ он выругал Син Цишэна, но это только заставило ее волноваться за сестру. Он долго успокаивал ее и поклялся, что не позволит никому причинить Синьлань вред – ни один волос не упадет с ее головы!
Эта клятва стала еще крепче после того, как Дун Юэ внезапно покинула город.
Но теперь Синьлань лежала на земле, ее тонкая мягкая шея находилась почти под прямым углом… Она смотрела на него, все еще улыбаясь, словно извиняясь за то, что, как и сестра, уходит без прощания, отправляясь далеко-далеко, больше не нуждаясь в его заботе…
Син Цишэн, отступая, говорил:
– Липин, Чжоу, это не я сделал, дай мне объяснить, послушай…
Он не успел заметить, как Чжоу Липин оказался рядом – сильный удар в живот, толстый слой жира издал хлюпающий звук, от сильной боли он мгновенно потерял сознание.
Чжоу Липин оставил его и медленно подошел к трем телам, присел, нежно погладил их лица одно