Голос Миры тихим сделался, а глаза сами собой закрываться начали. Хмыкнул Леший, наклонился над Мирославой обессиленной, а потом подхватил ее на руки да к груди своей теплой прижал. Миру запахом леса окутало – терпким и сладким, словно мед. Отогрелась она вмиг в руках его, перестала с усталостью бороться, закрыла глаза да к хозяину лесному прижалась сильнее.
Глава 26
Нес Леший Мирославу по лесу, к груди крепко прижимая, а сам понять не мог, отчего он так носится с ней. Ведь пуста его душа была, как дерево мертвое, мхом заросла давеча, да только как увидел он Мирославу бездыханную подле терема, что-то во мху том шевельнулось.
Глянул Леший на девицу, что в руках нес, и нахмурился. Странно это было все – и то, что потревожила она внутри него что-то, и то, что выгнать из терема ее не захотел. Мог бы Мирославу в волчицу обратить, к братьям названым в лес отправить – ан нет, в руках баюкает, от себя самого защитить хочет.
Не стал Леший раздумывать долго – совсем Мирослава обессилела да промокла вся от ливня, что сама же и устроила. Заторопился Леший, а как к терему подошел, увидал, что на пороге его уже слуги ждут. Усмехнулся он, когда взгляды их испуганные к Мирославе метнулись, понял, что тревожились они за девицу сильно. Только Леший хозяином строгим был.
– Что ж вы, олухи, человека в терем пустили? Разрешал я вам?
– Не разрешал, хозяин.
Опустил Дар голову, а Дан следом за ним склонился. Так и стояли, в землю сырую смотрели, только Дан все порывался на Мирославу поглядеть незаметно. Видать, по нраву она ему пришлась, а Лешего от этой мысли нежданная злоба пробрала.
– Вам что, крови молодой да невинной захотелось? Ежели по бабе истосковались, так сходили бы в деревню, что сюда-то тащить ее было?
Дернулся Дан, будто плеть по спине прошлась да обожгла болью жгучей, только головы не поднял. Боялся хозяина – и не зря. Усмехнулся Леший в бороду, верно подметил, значит, что Дану Мирослава приглянулась, да это уже и значения не имеет. Ослушались они его, глупость совершили, а теперь наказание их ждет. И пусть спасибо скажут, что не больно серьезное.
Грозным вид Лешего сделался; не зря его братья боялись – знали, что в гневе он страшен, а хозяин лесной и рад тому был. Какой же он хозяин, ежели его бояться да уважать никто не будет? Вот коль ослушались его братья, придется получить им по заслугам.
– Вы кольцо на пальце ее видали?
Понурили головы слуги еще больше, словно псы шелудивые – не зря Леший их в волков обратил.
– Видали, хозяин.
– Почто не сказали ей, что кольцо – ведьмино?
– Тебя ждали, хозяин. Хотели, чтобы ты правду Мире открыл да помог, ежели согласишься.
– Вот как, значит… – задумался Леший да так и стоял, на братьев смотрел, Мирославу с рук не спуская. – Что ж, исполнил я ваше желание – открыл ей правду, даже в тереме жить оставлю. А вас наказание ждет за глупость и своеволие – вы хозяина ослушались, пустили человека в дом, да еще и с меткой колдовской. Не стать вам больше людьми по своей воле – только когда я прикажу.
Дар пуще прежнего голову понурил, видать, не ждал, что хозяин их и правда накажет, а Дан, напротив, вскинул голову да на Лешего с мольбой поглядел.
– Дай хоть с сестрой названой по-людски попрощаться, хозяин. Не гневайся так сильно, обожди немного.
– Ты мне ежели перечить вздумаешь, то вовсе облик человеческий не наденешь вовек, а теперь прочь пошли.
Махнул рукой Леший, обернулись братья волками против воли да скрылись в лесу, хвосты поджав. Только вой тоскливый донесся до Лешего, а он уже и думать о слугах своих забыл. Мирославу к груди прижал бережно да в терем занес.
Опустил Леший Мирославу на лавку, сел подле нее, волосы мокрые с лица смахнул. Не понимал, как поступить ему надобно с ней, странно было это все да на него непохоже вовсе. Глядел он на волосы ее, от воды тяжелые, на рубаху мокрую, что к груди молодой девичьей прилипла, да пытался понять, что внутри него клокочет, пульсирует, наружу просится. Видел Леший, как хороша девица, и желания какие она вызвать могла в нем – понимал прекрасно, ведь он мужчиной был, хоть и нечистью лесной. Да только что-то еще внутри него свербило, что-то большее желания плотского…
Подумал Леший, что, поди, замерзла совсем Мирослава от одежды мокрой, поднялся на ноги да печь развел, хоть и лето на дворе было. Вода с одежды Миры на пол деревянный стекала, в лужи собираясь, а так и заболеть девице недолго было. Поглядел Леший на Мирославу снова, брови свел да из терема прочь вышел.
* * *
Мира в себя нескоро пришла. Глаза распахнула да поняла, что на лавке в тереме она лежит, а не на сырой земле. Только как сюда добралась – не помнила вовсе. Помнила лишь тепло, что согрело ее, да запах мшистый и лесной.
Поднялась на локтях Мирослава, огляделась вокруг взглядом затуманенным – за окном стемнело давно, ночь на лес опустилась, а она подле печи лежала, да тепло ей так было, будто и не провела весь день в рубахе сырой.
Опустила Мира голову да ахнула тихо – а и не было на ней одежды ее мокрой: ни сарафана, ни рубахи. Все сухое было, чистое да не по размеру явно. Темная рубаха была, цвета чащи лесной, а пахла знакомо, терпко так, мхом молодым…
– Ты не гневайся, девица, что пришлось мне сменить рубаху твою мокрую, иначе заболеть могла, а так в тепле в себя пришла скоро.
Не заметила Мира Лешего, что в тенях терема скрылся. Вспыхнули щеки ее от голоса тягучего, жар спустился на шею, грудь затопил. Как представила Мира, что Леший ее переодевал да обтирал, захотела сквозь землю от стыда провалиться.
– Что ты, хозяин, мог бы слуг своих попросить, а то сам…
Смутилась Мира, спрятала щеки пылающие под волосами, оттого и не заметила, как Леший поднялся на ноги да над ней навис.
– А что тебе, девица, не по нраву мое внимание? Братья по душе больше пришлись? Так знай, моя воля – волками им век свой ходить, шкур звериных не снимать.
Не говорил Леший – рычал больше. Проступил сквозь