Леший волосы ее с плеча смахнул, наклонился к уху да шептать принялся:
– Ты, девица, хорошо подумать должна: что изменить хочешь? Хочешь птицею обернуться – думай об этом, хочешь сосны ветром гнуть – гни. Магия кольца послушная да в умелых руках отзывчивая. Но ей приказы понятные требуются.
Усмехнулась горько Мира, не могла она свои руки умелыми назвать.
– А кто сказал, что руки у меня умелые, ежели я не могу даже иголку с дерева сорвать силою колдовской?
Вздохнул Леший, опалил кожу тонкую жаром, да не удержалась Мира, обернулась к нему, встретилась глазами со взглядом его мшистым. Так близко стояла, что ежели сказать слово удумает, прикоснется ненароком к губам хозяина лесного. Усмехнулся Леший, склонил жестом привычным голову к плечу, глаз от Миры не отводя, а она и вовсе дышать перестала. Только мысли в голове бились испуганно. Захотелось ей узнать вкус губ хозяина лесного, опустила взгляд на уста его, задрожала взволнованно, да только испугалась отчего-то. Отскочила Мирослава от Лешего да спрятала щеки свои пылающие в ладонях, так смущение ее велико было. Боязно стало, что хозяин лесной о ней думать будет, ежели она поддастся соблазну греховному.
Не могла Мирослава ладони от лица оторвать да на Лешего поглядеть. Вместо горечи полыни, какой магия на языке разливалась, ощутила вкус настойки рябиновой. И горчила она, и вместе с тем пьянила. Пронеслись в голове у Миры мысли лихие: «Вот отчего щеки у Храбры румянцем заливает, стоит ей Свята увидеть, вот отчего сердце о ребра стучит неистово».
Осознала Мира, что не магия виной ее смятению, а глаза цвета мха лесного да усмешка, что за добрую только дурак принять сможет.
Не услышала Мирослава вновь шагов Лешего, только руки его грубые на щеках своих нежных ощутила. Оторвал он ладони от лица ее, поглядел внимательно.
– Что ж ты, Мирослава, пугаешь так саму себя? Али думаешь, околдовал я тебя?
Покачала головой Мира, ответ не в силах подобрать, сама не знала, чего боится – Лешего, али чувств своих внезапных, али и вовсе того, что она для него – дите несмышленое.
Сжалился Леший над ней, объяснить решился:
– Колдовство, о каком ты думаешь, только ведьмы творить могут, и то – травы им для этого нужны, зелья да кровь собственная. Мы же – нечисть лесная – приворотами не балуемся, да и магия наша их творить не может. Так что не колдовство виновато в смятении твоем. Только, девица, дела поважнее у нас есть, чем щеки твои алые да сердцебиение неистовое. Ты учиться хотела с магией совладать, вот и принимайся за дело, а все другое мы позже с тобой обсудим.
Верно Леший говорил, понимала это Мира. Надобно ей было сначала с силой справиться, а уж потом о глазах мшистых его думать. Только подумать об этом просто было, а унять волнение куда сложнее оказалось.
Насилу усмирила Мирослава стук сердца глупого, отошла от Лешего на расстояние руки вытянутой да отвернулась, чтобы взгляд его внимательный не смущал ее. Не знала она, что делать, да не понимала вовсе, только Леший сказал, что магия послушная да отзывчивая, а потому решила Мира, что справится, ежели сильно того захочет. Вспомнила Мирослава глаза брата родного, смех подруги верной, что невестой Свята была, отца вечно хмурого да недовольного, сказки, что Ожана ей на ночь рассказывала. Вспомнила да закричала зверем раненым. Из самого сердца крик ее шел, с магией смешивался да переплетался тесно.
Зажмурилась Мира, представила, как молнии небо расчерчивают, как гром гремит такой, что кости внутри тела содрогаются, ливень представила, что вымочит до нитки, а как капли первые на лице ощутила, так глаза и распахнула.
Бесновался лес – гнул ветрище макушки сосновые, небо, черное от молний, будто огнем холодным вспыхивало, гром гремел, аж уши закладывало, да ливень стеной стоял. Не видела Мирослава Лешего за потоками воды, да знала, что он все равно рядом.
Вымокла Мира, рубаха мокрая облепила тело, волосы потяжелели да вниз потянули. Опустилась Мирослава без сил на землю сырую, выдохнула, лицо потокам дождя подставила – смыл он с нее печаль всю да боль застаревшую. Не осталось в Мире ни сожалений, ни тоски. Там, где любовь к семье тлела углями затухающими – расцвели цветы бодрана белые. Ни слезинки Мира не пролила, пока любовь свою поруганную оплакивала, только дождь на щеках ее бледных блестел, а как попрощалась с жизнью прежней и семьей, что похоронила мысленно, так и встала она снова на ноги да голову к небу подняла.
Вспыхивали молнии на небе черном, озаряли лицо ее да улыбку странную. Вернулся привкус горечи, потекла по венам магия, что уже своей ощущаться стала. Нравилась Мире сила новая, а раз кольцо само ее искало, то значит, и сила эта ей принадлежит теперь по праву.
Задрожала Мира, холодом скованная, да глаза свои прикрыла потемневшие. Представила, как солнце на небо выходит, иссушает траву да мох сырой, вот только не вышло у Мирославы ничего. Стиснула она зубы, сжала руки, ногтями в ладони впиваясь, а погода все равно не желала меняться. Перестала сила Миру слушаться, взбрыкнула, как лошадь строптивая, да Мирослава тоже упрямая была. Разозлилась на колдовство непослушное, вскочила, топнула ногой да зарычала по-звериному. Словно нехотя, затухать ливень принялся. Мира глаза распахнула да на небо черное глянула, а там уже и синева проступать стала – первый солнца луч на щеки ее лег да волосы позолотил.
– Молодец, девица, справилась ты с силушкой колдовской, а теперь сними колечко да сама попробуй, – Леший ладонь протянул да пальцами длинными пошевелил. Нахмурилась Мира, а хозяин лесной только рассмеялся. – Не бойся ты так, кольцо меня все равно слушаться не станет: оно тебя хозяйкой признало, тебе и подчиняется отныне, покуда ты жива будешь.
Хоть и сомневалась еще Мира, да стянула кольцо с пальца, на ладонь Лешего опустила. Так устала, что хотела быстрее в терем воротиться. Кожа на ладони у Лешего теплая была, да Мира руку быстро отдернула, а затем к небу глаза подняла. Но сколько ни старалась Мирослава, сколько ни думала о ливне новом, не вышло у нее на этот раз с погодой совладать. Солнце тучи разогнало да лес позолотило.
Утомилась вконец Мира, опустилась на мох сырой, снова на Лешего взгляд затуманенный подняла.
– Нехорошо мне, хозяин. Не