9
Будь я другим человеком – тем, кто извлекает пользу даже из стечения самых разрушительных обстоятельств, – сказала бы, что самоубийство мужа и необходимость держаться, пока ваш мир разваливается на куски, – это отличная метафора того, как потеря формирует личность. Можно было бы порассуждать о том, как травма перестраивает вас, позволяя или даже побуждая жить дальше, – шажочек вперед, затем еще один и так далее. Я не из таких людей. Вполне логично, если смерть мужа отбрасывает вас на самое дно – это худшее, что может с вами случиться. Но потом вам нужно опознать его тело. Тело, которое вы обнимали окровавленными руками, взывая о помощи к службе спасения в худшую ночь в своей жизни. А почему нет? С какой стати вам должна полагаться отсрочка?
Дом полон людей. Сегодня суббота, и, поскольку обстоятельства временно превратили меня в ядро семьи, все здесь. Внизу в кухне Нейт заведует грилем. Под раскаленным докрасна нагревательным элементом подрумянивается рядок полосок бекона. Рядом топчется Клео. Папа варит кофе. Ма полирует поверхности. Алекс и Глория умоляют детей не беситься. Би нигде не видать. Когда я захожу в кухню, гвалт затихает на полсекунды, и я вижу себя их глазами: волосы как мочалка, одета в черт-те что из гардероба Квентина, немытая и заспанная. Я взмахиваю руками в знак некоего приветствия, и все возвращаются к своим занятиям. Я плюхаюсь в кресло, и папа ставит передо мной чашку мятного чая. Я растягиваю губы, надеясь, что это сойдет за улыбку, но, судя по хмурому выражению папиного лица, получается так себе. Приятно быть в центре событий, когда тебя при этом не терзают со всех сторон. У меня противоречивое настроение – не хочется быть одной, но в то же время не хочется ни с кем общаться. Распознают это все. Все, кроме Клео – она шаркает в мою сторону с решительной улыбкой на лице.
– Привет, Ева, – говорит она. Склоняется, обдает меня удушливым ароматом «Мисс Диор» и неловко обнимает. Мы никогда не были особенно близки, но она старается проявить доброту, и мне следовало бы ответить тем же.
Я похлопываю ее по спине.
– Привет, Клео. Как дела?
– Ой, ну знаешь! Куча работы, этот вечно где-то пропадает. – Она кивает в сторону Нейта, который настороженно наблюдает за нами с кулинарной лопаткой в руке.
– Пропадает здесь, ты хочешь сказать? – Я злюка. Клео упорно старается быть милашкой. Проблема в том, что у меня иссяк запас эмпатии. Социальные навыки сошли на нет.
Клео все еще улыбается. У нее кожа вообще без пор.
– В последнее время у него ни минутки свободной! – говорит она, а потом вспоминает, почему ей приходится делить Нейта с кем-то еще. – Ты хорошо выглядишь, Ева. Так… похудела.
– Господи, – бормочет Нейт.
Клео возмущена.
– Что? Она и правда выглядит похудевшей.
– Да, потому что она ничего не ест. У нее депрессия, – объясняет Нейт.
Пока они ругаются, я выскальзываю из комнаты и ухожу с чаем в пустую гостиную. Развалившись на диване, я утыкаюсь взглядом в камин. Через некоторое время понимаю, что не одна. Мой племянник Бенджамин стоит возле подлокотника дивана и с любопытством за мной наблюдает. Бену четыре («Почти пять, тетя Ева-а-а-а!»), но он мелковат для своего возраста. Глория с волнением ждет его первого скачка роста – она любит Бена и малышом. Недостаток роста он сполна компенсирует своей умильностью. И сообразительностью не по годам.
Интересно, какой он меня видит. Глории, пусть она и реалистка по жизни, не хватает столь же прагматичного отношения к собственным детям. Она убеждена, что ее отпрыски – ключ к моему спасению, и навязывает мне Бена и его старшую сестру Элечи (Элли для краткости) при каждой удобной возможности. Однако, осознав глубину моей печали, Гло тихонько сняла с детей повинность «подбадривать тетю Еву», и теперь я вижу их куда реже. Поэтому лицезреть племянника в рубашечке с Бэтменом приятно. Он залезает на диван.
– Ты болеешь? – спрашивает Бен. Он – единственный знакомый мне человек, который способен обнимать взглядом.
Не знаю, что ему на это ответить. Иногда в отсутствие Кью я чувствую себя настолько изможденной, что кажется, будто мне уже пора в больницу. Хотя чаще всего это просто усталость.
– Нет, я не болею.
Похоже, он мне не верит.
– А где дядя Кью?
– Его… здесь больше нет, – осторожно отвечаю я.
– Потому что он мертв. – Бен достаточно умен, чтобы произнести это серьезным тоном. – Умер.
– Да. Он умер. Его уже не вернуть. – Голос дрожит, и Бен гладит мою ногу, как щеночка.
– Это грустно. У меня кролик умер, и мне тоже было грустно. Дядя Кью был лучше, чем Ракета.
Из-под века выскальзывает слеза и скатывается по щеке.
– Да. Дядя Кью был лучше всех.
– Мама говорит, что ты скоро поправишься. Но ты ведь грустишь уже сто миллионов лет. – Бен. Любитель гипербол.
Я обнимаю племянника и притягиваю к себе.
– Ну, может, не сто миллионов. Но да, мне очень грустно.
– А на следующей неделе тебе станет лучше?
Вот чего все ждут. Но это не просто. Такое не отпускает. Через две недели, шесть месяцев, десять лет Кью все еще будет мертв, а я, вдова, все так же буду биться о скалы горя из-за потери мужа. Лучше не станет – но и хуже тоже.
Для малыша четырех (почти пяти!) лет от роду это может быть сложновато, поэтому я стискиваю его ладошку и говорю:
– Надеюсь.
Довольный моим ответом, Бен встает на колени, обхватывает меня за шею и запечатлевает на щеке весьма слюнявый поцелуй. Потом удаляется из гостиной – и в этот самый миг в дом заходит Би. Она шагает прямиком на кухню и громко спрашивает: «Вы ей сказали?», за что получает шквал возмущенных возгласов.
Через минуту в гостиную набивается куча взрослых. Ни племянника, ни племянницы среди них нет – детей явно отослали куда-то в дальний конец дома.
Я обвожу взглядом выстроившееся передо мной семейство. Клео так напряжена, что я опасаюсь, не переломится ли она пополам.
– Расслабься, Клео. У тебя такой вид, будто ты сейчас в обморок рухнешь, – говорю я. Она хлопает себя по щекам.
Нейт прищуривается.
– Что случилось?
– Ничего не случилось, – отвечает Глория. Но что это с ней – неужели взволнована?
Я вздыхаю.
– Вы мне что-то сообщить хотели?
Папа делает шаг вперед. Садится рядом со мной и разглаживает брюки.
– Инспектор Морган звонил, nke m [38]. Помнишь его?
Я застываю. Я помню