28
Непреложное условие для посещения общественного центра: не попадаться на глаза Барб и завсегдатаям Персиковой комнаты. Занятия живописью с натуры – курс, который, по словам Хавьера (преподавателя с точеными скулами и объекта коллективного вожделения всех, кто еще способен его испытывать), включает и натюрморты, и портреты обнаженных моделей; начинается он в то же время, что и встречи группы поддержки. Поэтому я приезжаю чуть раньше и прячусь в туалете, как самое жалкое существо на свете, пока не убеждаюсь, что смогу незаметно добежать до Фисташковой комнаты, где балом правят Хавьер и его волевой подбородок. Группа поддержки бесплатна. Занятия живописью проходят дважды в неделю и стоят двадцать фунтов за урок; случайно забредя сюда в первый день, я перевела оплату за шесть недель вперед и устроилась на галерке наблюдать. Двадцать фунтов – небольшая плата за возможность не смотреть брату в глаза и не объяснять ему, что я хуже, чем он думает. Судя по всему, в эту стоимость входят основные материалы для занятий: мольберт, небольшой набор карандашей, краски, уголь, скудный выбор напитков на отдельном столе, а также Хавьер в его толстых свитерах с косами и масло ши, которым он смазывает свою безупречную оливковую кожу.
Ева из Прежней Жизни пришла бы от всего этого в восторг. Кью вечно уговаривал меня почаще обращаться к своей творческой стороне. Когда я упомянула, что люблю рисовать, он отправился в художественный магазин и выгреб кредитку до дна, накупив мне оборудования и расходников, о существовании которых я даже не подозревала. Увы, Ева из Настоящего взвешивает карандаш на указательном пальце и даже не смотрит на нетронутый лист на планшете размера А3. Важнее всего, что я – здесь. Через десять минут после начала занятия на галерку пересаживается женщина. Волнистые темные волосы собраны в пучок на макушке, она хмурится и, сбросив сумку на пол, меняет чистый лист А3 на мольберте на свой с уже начатым рисунком. На том виден изящный изгиб бедра, покатая линия длинной шеи. Обустраиваясь, незнакомка не смотрит на меня, но через десять минут все же заговаривает.
– Ты рисовать-то собираешься? – Она сосредоточенно выводит ступню, не отводя взгляда от рисунка, но рядом никого больше нет, а если бы кто и был, то наверняка занимался бы тем, за что заплатил свои кровные.
– Гм.
– Или так и будешь сидеть, покачивая карандашик на пальце?
Я ощетиниваюсь.
– Тебе это как-то мешает?
– Просто хочу знать, не попала ли я в класс с извращенкой. Ты сюда пришла на голых людей пялиться? У нас тут уже трое таких типов было. Хавьер тебя отсюда выкинет. А я ему помогу.
– Гадость какая. Сюда извращенцы ходят?
– А ты одна из них? – Женщина поглядывает на меня искоса, пригвождает одним глазом.
– Что? Нет. Я не извращенка.
– Уверена, леди? Я перешла сюда из первого ряда, потому что Райан все время дышит ртом, но я, пожалуй, обратно пересяду, если вместо хрипунов меня тут ждут извращенцы.
– Да не извращенка я, – возражаю я, хочется верить, твердым и убедительным тоном.
Незнакомка кивает и возвращается к рисованию. Через несколько минут я вновь слышу ее голос.
– Ну и?
– Что?
– Рисовать-то будешь?
– А это прям обязательно?
– Я считаю, бездельничать можно и дома. К тому же бесплатно. – Женщина вставляет в уши наушники, обрывая этот разговор так же внезапно, как начала.
Уязвленная ее грубостью, я, однако, не могу не признать, что она права. Мои хобби, как и многое другое, умерли вместе с Квентином. Я больше никогда не почувствую теплое дыхание мужа у себя на загривке, когда он из-за моей спины подглядывает, как я рисую. Кью больше никогда не принесет мне чай и не устроится рядом в комфортной тишине с чтением или работой, пока я занята. Он никогда не узнает, что выберет наш ребенок – камеру, кисточку или и то и другое. Карандаш соскальзывает с пальца и падает на пол.
Я подбираю его и начинаю рисовать.
Глория сквозь зубы напоминает, что самый простой способ разобраться с текущей ситуацией – позвонить Аспен, объяснить ей, что я готова вернуть кольцо, сообщить то, что она и так знает – у меня нет никаких других предметов из ее списка, – и попросить отозвать приспешников.
– И лишить тебя шанса вступить в контакт с самим Генри Хантингтоном? – поддразниваю я Глорию.
На другом конце линии сестра постукивает по столу ручкой. «Монбланом», который в прошлом году ей подарили коллеги, когда Гло стала одним из младших партнеров фирмы. Отвечает она не сразу.
– Знаешь, Ева, я тут вообще-то пытаюсь решить проблему. Ты можешь отправить ей кольцо и со всем этим покончить. Аспен жаждет крови, но всем нам нужен мир. И мы его заслуживаем. В какой-то момент тебе придется отбросить эгоизм и подумать о ком-то, кроме себя, ясно?
– Да ты просто любишь всю эту возню, – возражаю я. – Это же твой хлеб насущный.
– О, так ты намерена мне платить? Наверное, пора начать выставлять счета – может, тогда ты решишься вернуть кольцо. – Я в эпицентре бури ее злости. Глория знает, что я не уступлю. – Я набросаю и скину ответ.
– Я тебя люблю, Гло.
Еще один миг тишины.
– Угу, – говорит сестра и отключается.
Би – она смотрит реалити-шоу Гая Фиери про забегаловки и заказывает волосы для парика в онлайн-магазине – бросает на меня взгляд.
– Все нормально?
– Глория составит ответ на письмо о наследстве.
– Глория спешит на помощь. Чертова Суперженщина, вот она кто. – Би показывает на Гая Фиери на экране. – Как думаешь, меня перестанут звать на свидания, если я такую прическу сделаю? Триста семьдесят фунтов за вот такую упаковку волос – и это не считая основания для парика и платы постижеру.
– Эй, Гай Фиери – достойнейший из людей, и я не потерплю оскорблений в его адрес. И с каких это пор тебя волнуют свидания?
– Никто не оскорбляет твоего достойнейшего, детка. Кому нужны свидания, когда у меня есть ты? – Би пристраивается на диване поближе и кладет голову мне на плечо. А потом задирает край моей футболки и