– И как мы чуть не описались от смеха при виде органической пеленки для родов, которую они пытались впарить людям за полторы тысячи фунтов? Помню-помню.
– А теперь пеленка для родов нужна тебе. – Почувствовав, как я напряглась, Би целует меня в щеку. – Ты как?
Я вытягиваю руку и смотрю, как кольцо блестит на свету.
– Поверить не могу: Кью не сказал мне, что это кольцо Аспен.
– Скажи он, что-то изменилось бы?
– Ну просто я бы это знала. Почему он не рассказал мне, Би?
Би берет мою руку, осторожно покручивает кольцо у меня на пальце.
– Не знаю, детка. Может, боялся тебя потерять? Вы же не могли знать друг о друге абсолютно все.
– А я думала, мы знали. По крайней мере, знали все, что важно.
Тайны, что хранил Кью, в конце концов отняли его у меня – отняли у всех.
Би укачивает меня в объятиях, убирает волосы с лица.
– Может, тебе станет легче, если ты его вернешь. Тогда у Аспен не останется власти над тобой. – Подруга обнимает меня так крепко, что не шевельнуться. – Это просто мысль.
29
– Вы решили присоединиться к нам. – Хавьер улыбается мне и эскизу, над которым я работаю. Наша модель Сильви растянулась, как кошка, в пятне солнечного света, и я зарисовываю мягкие округлости ее живота и бедер. – Очень хорошо.
Зависть окружающих почти осязаема. Но я здесь не для того, чтобы стать любимицей преподавателя.
– Спасибо, – без всякой радости в голосе отвечаю я. Хавьер переходит к ученику, который полцарства отдаст за толику его внимания.
Моя кудрявая соседка по галерке тихо прыскает. Мы на секунду встречаемся взглядами, а затем она отворачивается и с улыбкой утыкается в свой мольберт. Удивительно, но она – единственный человек, чье одобрение меня волнует. Мы уже две недели встречаемся на последнем ряду в классе живописи, и отрывистые фразы, которыми мы перекидываемся, в какой-то мере успокаивают. Во время перерыва я не встаю с места, но соседка совершает набег на стол с напитками и приносит мне стакан яблочного сока и мини-упаковку печенья. Не успеваю я ее поблагодарить, как она кивком указывает на стол, у которого собрались остальные ученики.
– Видела новичка? – спрашивает соседка.
Я пристально изучаю группу и понимаю, что она права: там и правда есть новичок. Новичок с янтарными глазами, которые могли бы посоперничать с подбородком Хавьера за всеобщее внимание.
– Извращенец или нормальный? – спрашивает моя коллега по галерке.
– Что? Я… Ну, выглядит он… Не знаю, безобидно?
– Неа. Ну, может. – Она прищуривается.
– Меня зовут Ева. – Я жду реакции. Соседка молчит. Я не сдаюсь. – Говорю…
– Я тебя слышала, леди. Луиза.
Ученики начинают возвращаться на свои места, а мы продолжаем за ними наблюдать. Перед тем как сесть, обладатель янтарных глаз косится на нас с Луизой. Мы с ней переглядываемся.
– Извращенец, – заключает она и втыкает в уши наушники. Луиза – живое воплощение знака «стоп»; если она поставила точку, дальше вам не продвинуться.
Я перемещаю карандаш по листу. У меня не получаются ступни Сильви. Подъем, аккуратные пальчики. То, как вяло бледное весеннее солнце сочится сквозь окна и касается ее кожи, напоминает мне о «Ней», а «Она» напоминает мне о доме – некогда он был моим убежищем, а теперь превратился в боксерский ринг. Аспен проникла туда и лишила меня покоя, хотя ни разу не ступила на порог. Я черкаю карандашом поверх ног Сильви. Вновь и вновь, пока ее ступни не исчезают совсем.
Луиза догоняет меня на крыльце общественного центра, где я сижу, набираясь сил, чтобы дойти до станции метро. Она закидывает сумку на плечо и, кивнув мне, спускается. Я вижу, как вздымаются ее плечи – она тяжко вздыхает. А затем оборачивается и вынимает наушник.
– У тебя все нормально, леди?
Я смаргиваю подступившие к глазам слезы. Кажется, у меня не получилось до конца убедить ее, что я не чудачка. И разводя нюни на пустом месте, я ситуацию не улучшаю.
– Да, – шмыгнув носом, отвечаю я. – Голова ужасно разболелась.
Луиза смотрит на меня исподлобья.
– Да? Лекарства нужны какие-то? Вон аптека.
– Мне нельзя. Я беременна.
– Так вот почему ты выбежала из студии и уселась тут, на ступеньках, как в клипе Бритни Спирс? – Луиза цокает языком. – Торопишься куда-нибудь?
– Не особенно. Дома нынче нет ощущения дома.
– Пойдем.
Луиза приводит меня на уличный рынок на площади Лирик-сквер, покупает в колумбийской лавке лепешку с говядиной и фасолью и тоном, не допускающим возражений, приказывает: «Ешь!» Лепешка горячая, ароматная, и первый же кусочек пробуждает аппетит, вернуть который я уже и не надеялась.
– Ты сама не будешь? – спрашиваю я с набитым ртом.
– Нет. А то по бабушке опять скучать начну.
– Где она?
– На родине.
Я не пристаю к ней с расспросами. Луиза ждет, пока я доем.
– Так получше?
Поразительно, но да.
– Спасибо.
– Тебе надо больше есть. Ты либо соображаешь медленнее, чем черная патока течет, либо намеренно пытаешься навредить этому своему ребенку. Первое или второе?
– Что? Ни то ни другое. У меня просто сложный период в жизни.
Луиза цокает языком.
– Ты не обязана передо мной объясняться, леди. Но Хавьеру твоя драма с выбеганием из класса ни к чему. Мне тоже. – Она поправляет сумку на плече и уходит.
Мое обручальное кольцо отправилось к Аспен через посредника в лице Генри Хантингтона после того, как я убедила себя: оно осквернено, потому что когда-то все же принадлежало свекрови. Аспен, как ожидалось, не передала ни слова признательности, только велела Генри напомнить о своем желании получить остальные вещи из списка.
Составленный Глорией ответ на письмо Генри прибывает одновременно мне в электронную почту и по физическому адресу – в конверте официального вида, который приносит Нейт. Я спрашиваю, откуда он взял это письмо, и брат отвечает, что приехал сюда от Алекса с Глорией, где помогал няне кормить детей обедом. Это задевает меня так сильно, что и выразить невозможно. Я держала колено Глории, когда она рожала Элли. В ночь, когда умер Кью, она ворвалась ко мне в дом и обняла так крепко, что его кровь пропитала ее коктейльное платье. Мы никогда так не отдалялись друг от друга. Со дня выплаты трастовых денег я ни разу не бывала у Глории дома в Хэмпстеде – моего присутствия там никто не требует и не хочет. Меня уязвляет, что, пока я пребываю в изгнании,